Capítulo III. El juez supremo

Capítulo III

Глава III

EL JUEZ SUPREMO

ВЕРХОВНЫЙ СУДЬЯ

Solo dos meses después —el 19 de septiembre de 1685, si le interesa la fecha exacta—, Peter Blood compareció ante el tribunal acusado de alta traición. Sabemos que no era culpable de ella, pero no cabe duda de que, para cuando se le presentó la acusación, estaba plenamente preparado para semejante traición.

Только два месяца спустя — 19 сентября 1685 года, — если вы интересуетесь точной датой, Питер Блад предстал перед судом по обвинению в государственной измене. Мы знаем, что он не был в ней повинен, но можно не сомневаться в том, что ко времени предъявления ему обвинения он полностью подготовился к такой измене.

Durante los dos meses que pasó en una cárcel, en condiciones inhumanas y difíciles de describir, Blood llegó a aborrecer apasionadamente al rey Jacobo y a todos sus partidarios. El solo hecho de que Blood lograra conservar la razón en semejante ambiente atestigua la gran fuerza de su espíritu.

За два месяца, проведённых в тюрьме в нечеловеческих условиях, трудно поддающихся описанию, Блад страстно возненавидел короля Якова и всех его сторонников. Уже одно то, что Блад вообще смог сохранить разум в такой обстановке, свидетельствует о наличии у него большой силы духа.

Y, sin embargo, por terrible que fuese la situación de aquel hombre completamente inocente, todavía podía dar gracias al destino, ante todo, por haber sido llevado siquiera ante un tribunal, y luego por que el juicio se celebrase precisamente el 19 de septiembre y no antes de esa fecha. La demora, que tanto irritaba a Blood, representaba para él la única posibilidad de salvarse de la horca, aunque por entonces no se daba cuenta de ello.

И всё же каким бы ужасным ни было положение этого совершенно невинного человека, он мог ещё благодарить судьбу прежде всего за то, что его вообще вызвали в суд, а затем за то, что суд состоялся именно 19 сентября, а не раньше этой даты. Задержка, столь раздражавшая Блада, представляла для него единственную возможность спастись от виселицы, хотя в то время он не отдавал себе в этом отчёта.

Podía, desde luego, haber sucedido que se encontrase entre aquellos arrestados que, al día siguiente de la batalla, fueron sacados de la abarrotada cárcel de Bridgwater y ahorcados sin juicio en la plaza del mercado por orden del sanguinario coronel Kirk. El comandante del regimiento de Tánger habría hecho, sin duda, lo mismo con los demás presos si no hubiese intervenido el obispo Mews, poniendo fin a aquellas ejecuciones ilegales.

Могло, разумеется, случиться и так, что он оказался бы среди тех арестованных, которых на следующий же день после битвы вывели из переполненной тюрьмы в Бриджуотере и по распоряжению жаждавшего крови полковника Кирка повесили без суда на рыночной площади. Командир Танжерского полка, безусловно, поступил бы так же и с остальными заключёнными, если бы не вмешался епископ Мьюсский, положивший конец этим беззаконным казням.

Solo durante la semana que siguió a la batalla de Sedgemoor, Feversham y Kirk, sin representar la comedia de un juicio, ejecutaron a más de cien hombres. Los vencedores necesitaban víctimas para las horcas levantadas en el sudoeste del país; no les preocupaba lo más mínimo dónde ni cómo habían sido capturadas aquellas víctimas, ni cuántos inocentes había entre ellas.

Только за одну неделю, прошедшую после Седжмурской битвы, Февершем и Кирк, не устраивая комедии суда, казнили свыше ста человек. Победителям требовались жертвы для виселиц, воздвигнутых на юго-западе страны; их ничуть не беспокоило, где и как были захвачены эти жертвы и сколько среди них было невинных людей.

¿Qué valía, después de todo, la vida de algún necio? Los verdugos trabajaban sin descanso, manejando cuerdas, hachas y calderos de brea hirviente… Pero le ahorraré la descripción de los detalles de aquellos repugnantes espectáculos, pues, al fin y al cabo, nos interesa más el destino de Peter Blood que la suerte de los rebeldes engañados por Monmouth.

Что, в конце концов, стоила жизнь какого-то олуха! Палачи работали не покладая рук, орудуя верёвками, топорами и котлами с кипящей смолой… Но я избавлю вас от описания деталей отвратительных зрелищ, ибо, в конце концов, нас больше занимает судьба Питера Блада, нежели участь повстанцев, обманутых Монмутом.

Blood vivió hasta el día en que, junto con una multitud de otros desdichados encadenados por parejas, fue conducido de Bridgwater a Taunton. A los presos incapaces de caminar, con heridas supurantes y sin vendar, los soldados los arrojaron sin miramientos a unos carros abarrotados.

Блад дожил до того дня, когда его вместе с толпой других несчастных, скованных попарно, погнали из Бриджуотера в Таунтон. Не способных ходить заключённых, с гноящимися и незабинтованными ранами, солдаты бесцеремонно бросили на переполненные телеги.

Algunos tuvieron la fortuna de morir por el camino. Cuando Blood, en su calidad de médico, intentó obtener permiso para prestar ayuda a los que más sufrían, lo consideraron insolente e importuno y lo amenazaron con azotarlo.

Кое-кому посчастливилось умереть в пути. Когда Блад, как врач, пытался получить разрешение оказать помощь наиболее страдавшим, его сочли наглым и назойливым, пригрозив высечь плетьми.

Si ahora lamentaba algo, era únicamente no haber participado en la rebelión organizada por Monmouth. Aquello, por supuesto, era ilógico, pero difícilmente podía esperarse un pensamiento lógico de un hombre en su situación.

Если он сейчас о чём-либо и сожалел, так только о том, что не участвовал в восстании, организованном Монмутом. Это, конечно, было нелогично, но едва ли следовало ожидать логического мышления от человека в его положении.

Todo el espantoso trayecto de Bridgwater a Taunton lo recorrió Blood con grilletes, hombro con hombro con el mismísimo Jeremy Pitt, que en gran medida era la causa de sus desgracias. El joven marinero se mantuvo todo el tiempo junto a Blood.

Весь кошмарный путь из Бриджуотера в Таунтон Блад прошёл в кандалах плечом к плечу с тем самым Джереми Питтом, который в значительной степени был причиной его несчастий. Молодой моряк всё время держался рядом с Бладом.

Durante julio, agosto y septiembre se asfixiaban por el calor y el hedor en la abarrotada cárcel, y antes de ser enviados a juicio fueron encadenados juntos.

Июль, август и сентябрь они задыхались от жары и зловония в переполненной тюрьме, а перед отправкой их в суд они вместе были скованы кандалами.

Retazos de rumores y noticias se filtraban poco a poco desde el mundo exterior a través de los gruesos muros de la cárcel. Algunos rumores se difundían deliberadamente entre los presos; entre ellos se contaba el de la ejecución de Monmouth, que sumió en la más profunda desesperación a quienes soportaban todos aquellos tormentos por aquel falso pretendiente al trono.

Обрывки слухов и новостей понемножку просачивались сквозь толстые стены тюрьмы из внешнего мира. Кое-какие слухи умышленно распространялись среди заключённых — к их числу относился слух о казни Монмута, повергший в глубочайшее уныние тех, кто переносил все мучения ради этого фальшивого претендента на престол.

Muchos de los presos se negaban a creer aquel rumor. Afirmaban, sin fundamento alguno, que en lugar de Monmouth habían ejecutado a un hombre parecido al duque, y que el propio duque se había salvado para reaparecer de nuevo rodeado de un halo de gloria.

Многие из заключённых отказывались верить этому слуху. Они безосновательно утверждали, что вместо Монмута был казнён какой-то человек, похожий на герцога, а сам герцог спасся, для того чтобы вновь явиться в ореоле славы.

Blood acogió aquella invención con la misma profunda indiferencia con que había recibido la noticia de la verdadera muerte de Monmouth. Sin embargo, un detalle vergonzoso no solo hirió a Blood, sino que también fortaleció su odio hacia el rey Jacobo.

Блад отнёсся к этой выдумке с таким же глубоким безразличием, с каким воспринял известие о подлинной смерти Монмута. Однако одна позорная деталь не только задела Блада, но и укрепила его ненависть к королю Якову.

El rey había expresado su deseo de entrevistarse con Monmouth. Si no tenía intención de perdonar al duque rebelde, aquel encuentro solo podía perseguir el propósito más bajo y vil: deleitarse con el espectáculo de la humillación de Monmouth.

Король изъявил желание встретиться с Монмутом. Если он не имел намерения помиловать мятежного герцога, то эта встреча могла преследовать только самую низкую и подлую цель — насладиться зрелищем унижения Монмута.

Más tarde, los presos supieron que lord Grey, quien en realidad había encabezado la rebelión, había comprado su perdón completo por cuarenta mil libras esterlinas. Entonces Peter Blood ya no pudo dejar de expresar en voz alta su desprecio por el rey Jacobo.

Позднее заключённые узнали, что лорд Грей, фактически возглавлявший восстание, купил себе полное прощение за сорок тысяч фунтов стерлингов. Тут Питер Блад уже не мог не высказать вслух своего презрения к королю Якову.

—¡Qué criatura tan baja y ruin se sienta en el trono! Si hubiera sabido de él tanto como sé hoy, sin duda habría dado motivos para que me encarcelasen mucho antes —declaró; e inmediatamente preguntó—: Y usted, ¿dónde cree que se encuentra ahora lord Gildoy?

— Какая же низкая и грязная тварь сидит на троне! Если бы мне было известно о нём столько, сколько я знаю сегодня, несомненно я дал бы повод посадить меня в тюрьму гораздо раньше, — заявил он и тут же спросил: — А как вы полагаете, где сейчас лорд Гилдой?

Pitt, a quien había dirigido aquella pregunta, volvió hacia Blood su rostro, que durante los meses pasados en prisión había perdido casi todo el bronceado marinero, y miró interrogativamente a su compañero de cautiverio con sus ojos grises y muy abiertos.

Питт, которому он задал этот вопрос, повернул к Бладу своё лицо, утратившее за несколько месяцев пребывания в тюрьме почти весь морской загар, и серыми округлившимися глазами вопросительно посмотрел на товарища по заключению.

—¿Le sorprende mi pregunta? —preguntó Blood—. La última vez vimos a su señoría en Oglethorpe. Naturalmente, me interesa saber dónde se encuentran los demás nobles, los verdaderos culpables de aquella fracasada rebelión. Supongo que el caso de Grey explica su ausencia de aquí, de la cárcel. Todos son ricos y, por supuesto, hace mucho que pagaron para librarse de toda clase de problemas. Las horcas solo esperan a los desdichados que tuvieron la estupidez de seguir a los aristócratas; los propios aristócratas, naturalmente, están libres. Una conclusión curiosa e instructiva. ¡Palabra de honor, qué necios siguen siendo los hombres!

— Вы удивляетесь моему вопросу? — спросил Блад. — В последний раз мы видели его светлость в Оглторпе. Меня, естественно, интересует, где другие дворяне — истинные виновники неудачного восстания. Полагаю, что история с Греем объясняет их отсутствие здесь, в тюрьме. Все они люди богатые и, конечно, давно уж откупились от всяких неприятностей. Виселицы ждут только тех несчастных, которые имели глупость следовать за аристократами, а сами аристократы, конечно, свободны. Курьёзное и поучительное заключение. Честное слово, насколько же ещё глупы люди!

Se echó a reír amargamente y, poco después, con el mismo sentimiento de profundo desprecio, entró en el castillo de Taunton para comparecer ante el tribunal. Con él fueron llevados Pitt y Baines, pues todos figuraban en la misma causa, cuyo examen debía dar comienzo al juicio.

Он горько засмеялся и несколько позже с тем же чувством глубочайшего презрения вошёл в Таунтонский замок, чтобы предстать перед судом. Вместе с ним были доставлены Питт и Бэйнс, ибо все они проходили по одному и тому же делу, с разбора которого и должен был начаться суд.

La enorme sala, con galerías y abarrotada de espectadores, en su mayoría damas, estaba adornada con tela púrpura. Era una ostentosa ocurrencia del sanguinario juez supremo, el barón Jeffreys.

Огромный зал с галереями, наполненный зрителями, в большинстве дамами, был убран пурпурной материей. Это была чванливая выдумка верховного судьи, барона Джефрейса, жаждавшего крови.

Se hallaba sentado en un elevado sillón presidencial. Más abajo se encorvaban cuatro jueces con togas púrpuras y pesadas pelucas negras.

Он сидел на высоком председательском кресле. Пониже сутулились четверо судей в пурпурных мантиях и тяжёлых чёрных париках.

Y aún más abajo se sentaban los doce miembros del jurado.

А ещё ниже сидели двенадцать присяжных заседателей.

La guardia introdujo a los presos. El ujier, dirigiéndose al público, exigió el más absoluto silencio y amenazó con la cárcel a quienes lo quebrantasen.

Стража ввела заключённых. Судебный пристав, обратившись к публике, потребовал соблюдения полной тишины, угрожая нарушителям тюрьмой.

El murmullo de las voces en la sala fue apagándose poco a poco, y Blood examinó atentamente a la docena de jurados que habían jurado ser «misericordiosos y justos». Sin embargo, el aspecto de aquellos hombres demostraba que no podían pensar ni en la misericordia ni en la justicia.

Шум голосов в зале стал постепенно затихать, и Блад пристально разглядывал дюжину присяжных заседателей, которые дали клятву быть «милостивыми и справедливыми». Однако внешность этих людей свидетельствовала о том, что они не могли думать ни о милости, ни о справедливости.

Asustados y trastornados por aquel ambiente insólito, parecían carteristas sorprendidos con las manos en la masa. Cada uno de los doce debía elegir entre la espada del juez supremo y el dictado de su conciencia.

Перепуганные и потрясённые необычной обстановкой, они походили на карманных воров, пойманных с поличным. Каждый из двенадцати стоял перед выбором: или меч верховного судьи, или веление своей совести.

Luego Blood dirigió la mirada hacia los miembros del tribunal y hacia su presidente, lord Jeffreys, cuya crueldad gozaba de una terrible fama.

Затем Блад перевёл взгляд на членов суда и его председателя — лорда Джефрейса, о жестокости которого шла ужасная слава.

Era un hombre alto y delgado, cercano a los cuarenta años, de rostro alargado y hermoso. El tono azulado bajo los ojos, medio ocultos por párpados hinchados, realzaba el brillo de su mirada, llena de melancolía.

Это был высокий, худой человек лет под сорок, с продолговатым красивым лицом. Синева под глазами, прикрытыми набрякшими веками, подчёркивала блеск его взгляда, полного меланхолии.

En su rostro mortalmente pálido destacaban con dureza sus labios, brillantes y carnosos, y dos manchas de rubor tísico. El juez supremo, como Blood sabía, padecía una enfermedad atormentadora que lo conducía con paso firme hacia la tumba por el camino más corto.

На мертвенно бледном лице резко выделялись яркие полные губы и два пятна чахоточного румянца. Верховный судья, как было известно Бладу, страдал от мучительной болезни, которая уверенно вела его к могиле наиболее кратким путём.

Y el doctor sabía también que, pese a su cercano final, o quizá precisamente por ello, Jeffreys llevaba una vida disoluta.

И доктор знал также, что, несмотря на близкий конец, а может, и благодаря этому, Джефрейс вёл распутный образ жизни.

—¡Peter Blood, levante la mano!

— Питер Блад, поднимите руку!

La voz ronca del secretario del tribunal devolvió a Blood a la realidad. Obedeció, y el secretario comenzó a leer con voz monótona un prolijo escrito de acusación: Blood era acusado de traición a su soberano supremo y legítimo, Jacobo II, por la gracia de Dios rey de Inglaterra, Escocia, Francia e Irlanda.

Хриплый голос судебного клерка вернул Блада к действительности. Он повиновался, и клерк монотонным голосом стал читать многословное обвинительное заключение: Блада обвиняли в измене своему верховному и законному владыке Якову II, божьей милостью королю Англии, Шотландии, Франции и Ирландии.

El escrito de acusación afirmaba que Blood no solo no había demostrado amor ni respeto por su rey, sino que, tentado por el diablo, había perturbado la paz y la tranquilidad del reino, fomentado la guerra y la rebelión con el criminal propósito de despojar a su rey de la corona, el título y el honor; y, por último, se exigía a Blood que respondiera si era culpable o no culpable.

Обвинительное заключение утверждало, что Блад не только не проявил любви и почтения к своему королю, но, соблазняемый дьяволом, нарушил мир и спокойствие королевства, разжигал войну и мятеж с преступной целью лишить своего короля короны, титула и чести, и в заключение Бладу предлагалось ответить: виновен он или не виновен?

—No soy culpable de nada —respondió sin pensarlo.

— Я ни в чём не виновен, — ответил он не задумываясь.

Un hombrecillo de rostro afilado, sentado delante de la mesa de los jueces, se incorporó de un salto. Era el fiscal militar Pollexfen.

Маленький остролицый человек, сидевший впереди судейского стола, подскочил на своём месте. Это был военный прокурор Полликсфен.

—¿Culpable o no culpable? —gritó—. Responda con las mismas palabras con que se le pregunta.

— Виновен или не виновен? — закричал он. — Отвечайте теми же словами, которыми вас спрашивают.

—¿Con las mismas palabras? —repitió Blood—. ¡Muy bien! No culpable. —Y, dirigiéndose a los jueces, añadió—: Debo declarar que no he hecho nada de cuanto se afirma en el escrito de acusación. Solo se me puede acusar de haber carecido de paciencia durante los dos meses que pasé en una cárcel maloliente, donde mi salud y mi vida estuvieron expuestas al mayor peligro…

— Теми же словами? — переспросил Блад. — Хорошо! Не виновен. — И, обращаясь к судьям, сказал: — Я должен заявить, что не сделал ничего, о чём говорится в обвинительном заключении. Меня можно обвинить только в недостатке терпения во время двухмесячного пребывания в зловонной тюрьме, где моё здоровье и моя жизнь подвергались величайшей опасности…

Podría haber dicho mucho más, pero el juez supremo lo interrumpió con voz suave, incluso lastimera:

Он мог бы сказать ещё многое, но верховный судья прервал его мягким, даже жалобным голосом:

—Me veo obligado a interrumpirle. Estamos obligados a observar las normas judiciales generalmente aceptadas. Por lo que veo, ¿no está usted familiarizado con el procedimiento judicial?

— Я вынужден прервать вас. Мы ведь обязаны соблюдать общепринятые судебные нормы. Как я вижу, вы не знакомы с судебной процедурой?

—No solo no estoy familiarizado con él, sino que hasta ahora había sido feliz en mi ignorancia. Si hubiera sido posible, me habría abstenido gustoso de semejante conocimiento.

— Не только не знаком, но до сих пор был счастлив в своём неведении. Если бы это было возможно, я вообще с радостью воздержался бы от подобного знакомства.

Una débil sonrisa se deslizó por un instante sobre el rostro entristecido del juez supremo.

Слабая улыбка на мгновенье скользнула по грустному лицу верховного судьи.

—Le creo. Tendrá ocasión de decir todo cuanto desee cuando hable en su defensa. Sin embargo, lo que quiere decir ahora es improcedente e ilegal.

— Я верю вам. Вы будете иметь возможность сказать всё, что хотите, когда выступите в свою защиту. Однако то, что вам хочется сказать сейчас, и неуместно и незаконно.

Blood, sorprendido y complacido por la evidente simpatía y consideración del juez, expresó su conformidad con que lo juzgasen Dios y el país.[13] A continuación, el secretario, después de rezar a Dios y pedirle ayuda para dictar un veredicto justo, llamó a Andrew Baines, le ordenó levantar la mano y responder a la acusación.

Блад, удивлённый и обрадованный явной симпатией и предупредительностью судьи, выразил согласие, чтобы его судили бог и страна.[13] Вслед за этим клерк, помолившись богу и попросив его помочь вынести справедливый приговор, вызвал Эндрью Бэйнса, приказал ему поднять руку и ответить на обвинение.

El secretario pasó de Baines, que se declaró inocente, a Pitt, y este último se declaró culpable con insolencia. El juez supremo se animó.

От Бэйнса, признавшего себя невиновным, клерк перешёл к Питту, и последний дерзко признал свою вину. Верховный судья оживился.

—Bueno, así será mejor —dijo, y sus colegas, vestidos con togas púrpuras, asintieron obedientemente—. Si todos se obstinasen como estos indudables rebeldes, merecedores de la muerte —y con un débil gesto de la mano señaló a Blood y Baines—, nunca terminaríamos nuestro trabajo. El siniestro comentario del juez hizo estremecerse a todos los presentes.

— Ну, вот так будет лучше, — сказал он, и его коллеги в пурпурных мантиях послушно закивали головами. — Если бы все упрямились, как вот эти несомненные бунтовщики, заслуживающие казни, — и он слабым жестом руки указал на Блада и Бэйнса, — мы никогда бы не закончили наше дело. Зловещее замечание судьи заставило всех присутствующих содрогнуться.

Después se levantó Pollexfen. Tras exponer prolijamente el fondo de la causa por la que estaban acusados los tres procesados, pasó a la acusación contra Peter Blood, cuya causa se examinaba en primer lugar.

После этого поднялся Полликсфен. Многословно изложив существо дела, по которому обвинялись все трое подсудимых, он перешёл к обвинению Питера Блада, дело которого разбиралось первым.

El único testigo de cargo era el capitán Hobart. Describió vivamente las circunstancias en que había encontrado y detenido a los tres acusados junto con lord Gildoy.

Единственным свидетелем обвинения был капитан Гобарт. Он живо обрисовал обстановку, в которой он нашёл и арестовал трёх подсудимых вместе с лордом Гилдоем.

Según las órdenes de su coronel, el capitán debía ahorcar a Pitt en el acto si no se lo hubiera impedido la mentira del acusado Blood, quien había declarado que Pitt era un par y un personaje digno de consideración.

Согласно приказу своего полковника, капитан обязан был повесить Питта на месте, если бы этому не помешала ложь подсудимого Блада, который заявил, что Питт является пэром и лицом, заслуживающим внимания.

Al concluir el testimonio del capitán, lord Jeffreys miró a Peter Blood:

По окончании показаний капитана лорд Джефрейс посмотрел на Питера Блада:

—¿Tiene alguna pregunta que hacerle al testigo?

— Есть ли у вас какие-либо вопросы к свидетелю?

—No tengo ninguna pregunta, señoría. Ha expuesto correctamente lo sucedido.

— Никаких вопросов у меня нет, ваша честь. Он правильно изложил то, что произошло.

—Me alegra oír que no recurre a las evasivas habituales en la gente de su clase. Debo decirle que aquí tampoco le serviría ninguna evasiva. Al fin y al cabo, siempre llegamos a la verdad. Puede estar seguro.

— Рад слышать, что вы не прибегаете к увёрткам, обычным для людей вашего типа. Должен сказать, что никакие увиливания вам здесь и не помогли бы. В конце концов, мы всегда добьёмся правды. Можете не сомневаться.

Baines y Pitt, a su vez, confirmaron la veracidad del testimonio del capitán. El juez supremo, suspirando aliviado, declaró:

Бэйнс и Питт, в свою очередь, подтвердили правильность показаний капитана. Верховный судья, вздохнув с облегчением, заявил:

—Bueno, si todo está claro, por el amor de Dios, no nos demoremos, pues aún tenemos muchos asuntos que atender. —En su voz ya no quedaba rastro alguno de suavidad—. Supongo, señor Pollexfen, que, una vez establecido el hecho de la vil traición de estos tres canallas y, más aún, reconocida por ellos mismos, no hay nada más que decir.

— Ну, если всё ясно, так, ради бога, не будем тянуть, ибо у нас ещё много дел. — Сейчас уже в его голосе не осталось и признаков мягкости. — Я полагаю, господин Полликсфен, что, коль скоро факт подлой измены этих трёх мерзавцев установлен и, более того, признан ими самими, говорить больше не о чём.

Pero entonces sonó la voz firme y casi burlona de Peter Blood:

Но тут прозвучал твёрдый и почти насмешливый голос Питера Блада:

—Si tiene a bien escucharme, sí hay algo que decir.

— Если вам будет угодно выслушать, то говорить есть о чём.

El juez supremo miró a Blood con el mayor asombro, desconcertado por su audacia, pero luego el asombro fue sustituido por la ira. En sus labios, de un rojo antinatural, apareció una sonrisa desagradable y dura que le deformó el rostro.

Верховный судья взглянул на Блада с величайшим изумлением, поражённый его дерзостью, но затем изумление его сменилось гневом. На неестественно красных губах появилась неприятная, жёсткая улыбка, исказившая его лицо. 

—¿Qué más quieres, canalla? ¿Vas a volver a hacernos perder el tiempo con tus inútiles evasivas?

— Что ещё тебе нужно, подлец? Ты опять будешь отнимать у нас время своими бесполезными увёртками?

—Quisiera que vuestra señoría y los señores del jurado escucharan, como me prometió, lo que diré en mi defensa.

— Я бы хотел, чтобы ваша честь и господа присяжные заседатели выслушали, как это вы мне обещали, что я скажу в свою защиту.

—Bueno, pues… Escuchemos… —La voz áspera del juez supremo se quebró de pronto y se volvió apagada. La figura del juez se encorvó. Con su blanca mano, surcada de venas azules e hinchadas, sacó un pañuelo y se lo apretó contra los labios. Peter Blood comprendió, como médico, que Jeffreys sufría en aquel momento un ataque de dolor causado por la enfermedad que lo estaba destruyendo. Pero el juez, sobreponiéndose al dolor, continuó—: ¡Habla! Aunque ¿qué más puedes decir en tu defensa después de haberlo confesado todo?

— Ну что же… Послушаем… — Резкий голос верховного судьи внезапно сорвался и стал глухим. Фигура судьи скорчилась. Своей белой рукой с набухшими синими венами он достал носовой платок и прижал его к губам. Питер Блад понял как врач, что Джефрейс испытывает сейчас приступ боли, вызванной разрушающей его болезнью. Но судья, пересилив боль, продолжал: — Говори! Хотя что ещё можно сказать в свою защиту после того, как во всём признался?

—Eso lo juzgará usted mismo, señoría.

— Вы сами об этом будете судить, ваша честь.

—Para eso me han enviado aquí.

— Для этого я сюда и прислан.

—Les ruego también a ustedes, señores —dijo Blood, dirigiéndose a los miembros del tribunal, que se removieron inquietos bajo la firme mirada de sus ojos azul claro. Los miembros del jurado le tenían un miedo mortal a Jeffreys, pues este se comportaba con ellos como si ellos mismos fueran los acusados, imputados de traición.

— Прошу и вас, господа, — обратился Блад к членам суда, которые беспокойно задвигались под уверенным взглядом его светло-синих глаз. Присяжные заседатели смертельно боялись Джефрейса, ибо он вёл себя с ними так, будто они сами были подсудимыми, обвиняемыми в измене.

Peter Blood se adelantó con audacia… Se mantenía erguido y seguro, pero su rostro estaba sombrío.

Питер Блад смело вышел вперёд… Он держался прямо и уверенно, но лицо его было мрачно.

—El capitán Hobart me encontró, en efecto, en la mansión de Oglethorpe —dijo Blood con calma—, pero omitió decir qué hacía yo allí.

— Капитан Гобарт в самом деле нашёл меня в усадьбе Оглторп, — сказал Блад спокойно, — однако он умолчал о том, что я там делал.

—Y bien, ¿qué hacías allí en compañía de unos rebeldes cuya culpabilidad ya está demostrada?

— Ну, а что же ты должен был делать там в компании бунтовщиков, чья вина уже доказана?

—Eso es precisamente lo que le pido que me permita decir.

— Именно это я и прошу разрешить мне сказать.

—Habla, pero sé breve. Si tuviera que escuchar todo lo que aquí quieran ladrar los perros traidores, tendríamos que permanecer reunidos hasta la primavera.

— Говори, но только короче. Если мне придётся выслушать всё, что здесь захотят болтать собаки-предатели, нам нужно будет заседать до весны.

—Estaba allí, señoría, para curar las heridas de lord Gildoy.

— Я был там, ваша честь, для того, чтобы врачевать раны лорда Гилдоя.

—¿Qué dices? ¿Pretendes decirnos que eres médico?

— Что такое? Ты хочешь сказать нам, что ты доктор?

—Sí, me gradué en el Trinity College de Dublín.

— Да, я окончил Тринити-колледж в Дублине.

—¡Dios misericordioso! —exclamó Jeffreys, cuya voz recobró su fuerza—. ¡Miren a este canalla! —dijo, dirigiéndose a los miembros del tribunal—. El testigo declaró que hace varios años lo había encontrado en Tánger como oficial del ejército francés. También han oído la confesión del propio acusado de que el testimonio del testigo es correcto.

— Боже милосердный! — вскричал Джефрейс, в голосе которого вновь зазвучала сила. — Поглядите на этого мерзавца! — обратился он к членам суда. — Ведь свидетель показал, что несколько лет назад встречал его в Танжере как офицера французской армии. Вы слышали и признание самого подсудимого о том, что показания свидетеля правильны.

—Lo reconozco también ahora. Pero igualmente es cierto lo que he dicho. Durante varios años tuve que ser soldado, pero antes fui médico y, desde enero de este año, al establecerme en Bridgwater, he vuelto a ejercer mi profesión de médico, como podrían confirmar cien testigos.

— Я признаю это и сейчас. Но вместе с тем правильно также и то, что сказал я. Несколько лет мне пришлось быть солдатом, но раньше я был врачом и с января этого года, обосновавшись в Бриджуотере, вернулся к своей профессии доктора, что может подтвердить сотня свидетелей.

—¡Solo faltaba que perdiéramos el tiempo con eso! Dictaré sentencia basándome en tus propias palabras, ¡canalla! Te lo pregunto una vez más: ¿cómo es que tú, que te haces pasar por un médico dedicado tranquilamente a su profesión en Bridgwater, acabaste en el ejército de Monmouth?

— Не хватало ещё тратить на это время! Я вынесу приговор на основании твоих же собственных слов, подлец! Ещё раз спрашиваю: как ты, выдающий себя за врача, мирно занимавшегося практикой в Бриджуотере, оказался в армии Монмута?

—Nunca estuve en ese ejército. Ningún testigo ha declarado tal cosa y, me atrevo a afirmar, ninguno lo hará. No simpatizaba con los objetivos de la rebelión y consideraba aquella aventura una locura. Con su permiso, quiero preguntarle: ¿qué podía hacer yo, que soy católico, en el ejército de los protestantes?

— Я никогда не был в этой армии. Ни один свидетель не показал этого и, осмеливаюсь утверждать, не покажет. Я не сочувствовал целям восстания и считал эту авантюру сумасшествием. С вашего разрешения, хочу спросить у вас: что мог делать я, католик, в армии протестантов?

—¿Católico? —repitió sombríamente el juez, mirándolo—. ¡Tú eres un protestante hipócrita y llorón! Debo decirte, joven, que huelo a un protestante a cuarenta millas de distancia.

— Католик? — мрачно переспросил судья, взглянув на него. — Ты — хныкающий ханжа-протестант! Должен сказать тебе, молодой человек, что я носом чую протестанта за сорок миль.

—En tal caso, me pregunto por qué, teniendo un olfato tan sensible, no puede reconocer a un católico a cuatro pasos de distancia.

— В таком случае, удивляюсь, почему вы, обладая столь чувствительным носом, не можете узнать католика на расстоянии четырёх шагов.

De las galerías llegó una carcajada, que se extinguió al instante ante las feroces miradas que el juez dirigió hacia allí y los gritos del ujier.

С галерей послышался смех, немедленно умолкший после направленных туда свирепых взглядов судьи и криков судебного пристава.

Alzando su elegante mano blanca, que aún apretaba el pañuelo, y recalcando cada palabra con un amenazador movimiento del índice, Jeffreys dijo:

Подняв изящную, белую руку, всё ещё сжимавшую носовой платок, и подчёркивая каждое слово угрожающим покачиванием указательного пальца, Джефрейс сказал:

—La cuestión de tu religión, amigo mío, no la discutiremos. Sin embargo, recuerda lo que voy a decirte: ninguna religión puede justificar una mentira. Tienes un alma inmortal. Piensa en ello, y piensa también que el Dios todopoderoso, ante cuyo tribunal compareceremos tú, nosotros y todos los hombres el día del gran juicio, te castigará por la menor mentira y te arrojará a un abismo lleno de fuego y azufre hirviente. ¡A Dios no se le puede engañar! Recuérdalo siempre. Y ahora dime: ¿cómo sucedió que te capturaran junto con los rebeldes?

— Вопрос о твоей религии, мой друг, мы обсуждать не будем. Однако запомни, что я тебе скажу: никакая религия не может оправдать ложь. У тебя есть бессмертная душа. Подумай об этом, а также о том, что всемогущий бог, перед судом которого и ты, и мы, и все люди предстанем в день великого судилища, накажет тебя за малейшую ложь и бросит в бездну, полную огня и кипящей серы. Бога нельзя обмануть! Помни об этом всегда. А сейчас скажи: как случилось, что тебя захватили вместе с бунтовщиками?

Peter Blood miró al juez con asombro y horror:

Питер Блад с изумлением и ужасом взглянул на судью:

—Aquella mañana, vuestra señoría, me llamaron junto al herido lord Gildoy. Por deber profesional, consideré obligación mía prestarle ayuda.

— В то утро, ваша честь, меня вызвали к раненому лорду Гилдою. По долгу профессии я считал своей обязанностью оказать ему помощь.

—¿Su obligación? —Y el juez, con el rostro lívido y deformado por una mueca burlona, lanzó a Blood una mirada furiosa. Luego, recobrándose, Jeffreys respiró hondo y dijo con su anterior suavidad—: ¡Oh, Dios mío! No se puede poner así a prueba nuestra paciencia. Bien. Dígame, ¿quién le hizo llamar?

— Своей обязанностью? — И судья с побелевшим лицом, перекошенным усмешкой, гневно взглянул на Блада. Затем, овладев собой, Джефрейс глубоко вздохнул и с прежней мягкостью сказал: — О, мой бог! Нельзя же так испытывать наше терпение. Ну хорошо. Скажите, кто вас вызывал?

—El que está aquí: Pitt. Él puede confirmar mis palabras.

— Находящийся здесь Питт. Он может подтвердить мои слова.

—¡Ajá! Lo confirmará Pitt, que ya ha confesado su traición. ¿Y ese es su testigo?

— Ага! Подтвердит Питт, уже сознавшийся в своей измене. И это — ваш свидетель?

—Aquí también se encuentra Andrew Baines. Él dirá lo mismo.

— Здесь находится и Эндрью Бэйнс. Он скажет то же самое.

—Al querido Baines aún le queda responder por sus propios pecados. Supongo que estará muy ocupado tratando de salvar su propio cuello de la soga. ¡Vaya, vaya! ¿Y esos son todos sus testigos?

— Дорогому Бэйнсу ещё предстоит самому ответить за свои прегрешения. Полагаю, он будет очень занят, спасая свою собственную шею от верёвки. Так, так! И что все ваши свидетели?

—¿Por qué han de ser todos, vuestra señoría? Se puede hacer venir de Bridgwater a otros testigos que me vieron partir con Pitt, montado a la grupa de su caballo.

— Почему же все, ваша честь? Можно вызвать из Бриджуотера и других свидетелей, которые видели, как я уезжал вместе с Питтом на крупе, его лошади.

—Oh, no habrá necesidad de ello —sonrió el juez supremo—. No pienso perder el tiempo con usted. Dígame sólo una cosa: cuando Pitt, según afirma usted, vino a buscarle, ¿sabía usted que era partidario de Monmouth, cosa que ya ha confesado aquí?

— О, в этом не будет необходимости, — улыбнулся верховный судья. — Я не намерен тратить на вас время. Скажите мне только одно: когда Питт, как вы утверждаете, явился за вами, знали ли вы, что он был сторонником Монмута, в чём он уже здесь сознался?

—Sí, vuestra señoría, lo sabía.

— Да, ваша честь, я знал об этом.

—¡Lo sabía! ¡Ajá! —Y el juez supremo miró amenazadoramente a los jurados, encogidos de miedo—. ¿Y, a pesar de ello, se fue usted con él?

— Вы знали! Ага! — И верховный судья грозно посмотрел на присяжных заседателей, съёжившихся от страха. — И всё же, несмотря на это, вы поехали с ним?

—Sí, consideraba un deber sagrado prestar auxilio a un hombre herido.

— Да, я считал святым долгом оказать помощь раненому человеку.

—¿Llamas a eso un deber sagrado, bribón? —rugió el juez—. ¡Dios misericordioso! ¡Tu santo deber, canalla, es servir al rey y a Dios! Pero no hablemos de eso. ¿Le dijo ese Pitt quién necesitaba exactamente su ayuda?

— Ты называешь это святым долгом, мерзавец?! — заорал судья. — Боже милосердный! Твой святой долг, подлец, служить королю и богу! Но не будем говорить об этом. Сказал ли вам этот Питт, кому именно нужна была ваша помощь?

—Sí, a lord Gildoy.

— Да, лорду Гилдою.

—¿Y sabía usted que lord Gildoy había sido herido en combate y en qué bando había luchado?

— А знали ли вы, что лорд Гилдой был ранен в сражении и на чьей стороне он сражался?

—Sí, lo sabía.

— Да, знал.

—Y, sin embargo, siendo, como trata usted de convencernos, un súbdito leal de nuestro rey, ¿acudió usted junto a Gildoy?

— И тем не менее, будучи, как вы нас пытаетесь убедить, лояльным подданным нашего короля, вы отправились к Гилдою?

Por un instante, Peter Blood perdió la paciencia.

На мгновение Питер Блад потерял терпение.

—¡Me preocupaban sus heridas, no sus opiniones políticas! —dijo con brusquedad.

— Меня занимали его раны, а не его политические взгляды! — сказал он резко.

En las galerías e incluso entre los jurados se alzó un murmullo de aprobación, que no hizo sino acrecentar la furia del juez supremo.

На галереях и даже среди присяжных заседателей раздался одобрительный шёпот, который лишь усилил ярость верховного судьи.

—¡Señor Jesús! ¿Ha existido alguna vez en el mundo un villano tan desvergonzado como tú? —Y Jeffreys volvió su rostro mortalmente pálido hacia los miembros del tribunal—. Llamo la atención de ustedes, señores, sobre la conducta repugnante de este ruin traidor. Lo que él mismo ha confesado basta para colgarlo diez veces… Respóndame, acusado: ¿qué objetivo perseguía usted al embaucar al capitán Hobart con mentiras sobre el elevado rango del traidor Pitt?

— Господи Исусе! Жил ли ещё когда-либо на свете такой бесстыжий злодей, как ты? — И Джефрейс повернул своё мертвенно-бледное лицо к членам суда. — Я обращаю ваше внимание, господа, на отвратительное поведение этого подлого изменника. Того, в чём он сам сознался, достаточно, чтобы повесить его десять раз… Ответьте мне, подсудимый, какую цель вы преследовали, мороча капитана Гобарта враньём о высоком сане изменника Питта?

—Quería salvarle de la horca sin que mediara juicio.

— Я хотел спасти его от виселицы без суда.

—¿Qué le importaba a usted ese canalla?

— Какое вам было дело до этого негодяя?

—Velar por la justicia es deber de todo súbdito leal —dijo Peter Blood con calma—. La injusticia cometida por cualquier servidor del rey deshonra, en cierta medida, al propio rey.

— Забота о справедливости — долг каждого верноподданного, — спокойно сказал Питер Блад. — Несправедливость, совершённая любым королевским слугой, в известной мере бесчестит самого короля.

Fue un golpe contundente contra el tribunal, que revelaba, me parece, el dominio de sí de Blood y la agudeza de su ingenio, cualidades que se intensificaban especialmente en los momentos de mayor peligro. En cualquier otro tribunal, aquellas palabras habrían producido exactamente la impresión que Blood esperaba.

Это был сильный выпад по адресу суда, обнаруживающий, как мне кажется, самообладание Блада и остроту его ума, особенно усиливавшиеся в моменты величайшей опасности. На любой другой состав суда эти слова произвели бы именно то впечатление, на которое и рассчитывал Блад.

Las pobres ovejas cobardes que desempeñaban el papel de jurados vacilaron. Pero entonces Jeffreys volvió a intervenir.

Бедные, малодушные овцы, исполнявшие роли присяжных, заколебались. Но тут снова вмешался Джефрейс.

Respiró ruidosamente, con dificultad, y luego se lanzó furiosamente al ataque para disipar la favorable impresión producida por las palabras de Blood.

Он громко, с трудом задышал, а затем неистово ринулся в атаку, чтобы сгладить благоприятное впечатление, произведённое словами Блада.

—¡Señor del cielo! —gritó el juez—. ¿Han visto ustedes alguna vez un insolente semejante? Pero ya he acabado contigo. ¡Se acabó! ¡Ya veo, bribón, la soga alrededor de tu cuello!

— Владыка небесный! — закричал судья. — Видали вы когда-нибудь такого наглеца?! Но я уже разделался с тобой. Кончено! Я вижу, злодей, верёвку на твоей шее!

Tras disparar estas palabras, que no daban a los jurados posibilidad alguna de escuchar la voz de su conciencia, Jeffreys se dejó caer en el sillón y volvió a recobrar el dominio de sí. La comedia judicial había terminado.

Выпалив эти слова, которые не давали возможности присяжным прислушаться к голосу своей совести, Джефрейс опустился в кресло и вновь овладел собой. Судебная комедия была окончена.

En el pálido rostro del juez no quedaba rastro alguno de excitación; la había sustituido una expresión de serena melancolía. Tras guardar silencio un instante, habló con voz suave, casi tierna, aunque cada palabra resonó claramente en la sala silenciosa:

На бледном лице судьи не осталось никаких следов возбуждения, оно сменилось выражением тихой меланхолии. Помолчав, он заговорил мягким, почти нежным голосом, однако каждое его слово отчётливо раздавалось в притихшем зале:

—No está en mi carácter causar daño a nadie ni alegrarme de la muerte de nadie. Sólo por compasión hacia usted he empleado todas estas palabras, esperando que usted mismo cuidara de su alma inmortal, en vez de contribuir a su condenación persistiendo en su obstinación y dando falso testimonio. Pero veo que todos mis esfuerzos, toda mi compasión y misericordia son inútiles. Ya no tengo nada más que decirle. —Y, volviéndose hacia los miembros del tribunal, dijo—: ¡Señores! Como representante de la ley, cuyos intérpretes somos nosotros —los jueces— y no el acusado, debo recordarles que si alguien, aun sin haber participado en la rebelión contra el rey, conscientemente recibe, oculta y apoya a un rebelde, esa persona es tan traidora como quien empuñó las armas. ¡Tal es la ley! Guiándose por la conciencia de su deber y por el juramento que han prestado, están obligados a dictar un veredicto justo.

— Не в моём характере причинять кому-либо вред или радоваться чьей-либо гибели. Только из сострадания к вам я употребил все эти слова, надеясь, что вы сами позаботитесь о своей бессмертной душе, а не будете способствовать её проклятию, упорствуя и лжесвидетельствуя. Но я вижу, что все мои усилия, всё моё сострадание и милосердие бесполезны. Мне не о чём больше с вами говорить. — И, повернувшись к членам суда, он сказал: — Господа! Как представитель закона, истолкователями которого являемся мы — судьи, а не обвиняемый, должен напомнить вам, что если кто-то, хотя бы и не участвовавший в мятеже против короля, сознательно принимает, укрывает и поддерживает мятежника, то этот человек является таким же предателем, как и тот, кто имел в руках оружие. Таков закон! Руководствуясь сознанием своего долга и данной вами присягой, вы обязаны вынести справедливый приговор.

Después de esto, el juez supremo pasó a exponer un discurso en el que intentaba demostrar que tanto Baines como Blood eran culpables de traición: el primero, por ocultar a un traidor, y el segundo, por prestarle asistencia médica. El discurso del juez estaba sembrado de aduladoras referencias al legítimo soberano y señor, el rey, puesto por Dios sobre todos, y de insultos contra los protestantes y Monmouth, de quien dijo que cualquier pobre de nacimiento legítimo del reino tenía más derechos al trono que el duque rebelde.

После этого верховный судья приступил к изложению речи, в которой пытался доказать, что и Бэйнс и Блад виновны в измене: первый — за укрытие предателя, а второй — за оказание ему медицинской помощи. Речь судьи была усыпана льстивыми ссылками на законного государя и повелителя — короля, поставленного богом над всеми, и бранью в адрес протестантов и Монмута, о котором он сказал, что любой законнорождённый бедняк в королевстве имел больше прав на престол, нежели мятежный герцог.

Al terminar su discurso, exhausto, no se dejó caer, sino que se desplomó en su sillón y permaneció sentado varios minutos en silencio, secándose los labios con un pañuelo. Luego, retorciéndose bajo un nuevo acceso de dolor, ordenó a los miembros del tribunal que se retiraran a deliberar.

Закончив свою речь, он, обессиленный, не опустился, а упал в своё кресло и несколько минут сидел молча, вытирая платком губы. Потом, корчась от нового приступа боли, он приказал членам суда отправиться на совещание.

Peter Blood escuchó el discurso de Jeffreys con un desapego que, más tarde, cuando recordaba aquellas horas pasadas en la sala del tribunal, no dejaba de asombrarle. Estaba tan sorprendido por la conducta del juez supremo y por la rapidez con que cambiaban sus estados de ánimo, que casi había olvidado el peligro que amenazaba su propia vida.

Питер Блад выслушал речь Джефрейса с отрешённостью, которая впоследствии, когда он вспоминал эти часы, проведённые в зале суда, не раз удивляла его. Он был так поражён поведением верховного судьи и быстрой сменой его настроений, что почти забыл об опасности, угрожавшей его собственной жизни.

La ausencia de los miembros del tribunal fue tan breve como su veredicto: los tres fueron declarados culpables. Peter Blood recorrió con la mirada la sala del tribunal, y durante un instante cientos de rostros pálidos vacilaron ante él.

Отсутствие членов суда было таким же кратким, как и их приговор: все трое признавались виновными. Питер Блад обвёл взглядом зал суда, и на одно мгновение сотни бледных лиц заколебались перед ним.

Sin embargo, se recobró rápidamente y oyó que alguien le preguntaba si podía decir por qué no debía dictarse contra él una pena de muerte[14] tras haber sido declarado culpable de alta traición.

Однако он быстро овладел собой и услышал, что кто-то его спрашивает: может ли он сказать, почему ему не должен быть вынесен смертный приговор[14] после признания его виновным в государственной измене?

De pronto se echó a reír, y aquella risa resonó de un modo extraño y espantoso en el silencio sepulcral de la sala. La justicia administrada por un maníaco enfermo, ataviado con una toga púrpura, era una pura burla.

Он внезапно засмеялся, и смех этот странно и жутко прозвучал в мёртвой тишине зала. Правосудие, отправляемое больным маньяком в пурпурной мантии, было сплошным издевательством.

Y el propio juez supremo —instrumento venal de un rey cruel, malvado y vengativo— era una burla de la justicia. Pero incluso aquel maníaco se vio afectado por la risa de Blood.

Да и сам верховный судья — продажный инструмент жестокого, злобного и мстительного короля — был насмешкой над правосудием. Но даже и на этого маньяка подействовал смех Блада.

—¿Se ríe usted en el umbral de la eternidad, con la soga al cuello? —preguntó sorprendido el juez supremo.

— Вы смеётесь на пороге вечности, стоя с верёвкой на шее? — удивлённо спросил верховный судья.

Y aquí Blood aprovechó la ocasión de vengarse que se le brindaba:

И здесь Блад использовал представившуюся ему возможность мести:

—A fe mía, tengo más motivos para alegrarme que usted. Antes de que se confirme mi sentencia, debo decir lo siguiente: ve usted ante sí a un hombre inocente, con la soga al cuello, aunque mi único delito consiste en haber cumplido con mi deber, el deber de un médico. Usted ha hablado aquí sabiendo de antemano lo que me esperaba. Y yo, como médico, puedo decirle por anticipado lo que le espera a usted, vuestra señoría. Y, sabiéndolo, le declaro que ni siquiera ahora cambiaría mi puesto por el suyo; no trocaría la soga con la que quiere ahorcarme por la piedra que lleva dentro de sí. La muerte a la que usted me condenará será un verdadero placer comparada con la muerte a la que le ha condenado ese Señor Dios cuyo nombre emplea usted aquí tan a menudo.

— Честное слово, у меня больше оснований для радости, нежели у вас. Прежде чем будет утверждён мой приговор, я должен сказать следующее: вы видите меня, невинного человека, с верёвкой на шее, хотя единственная моя вина в том, что я выполнил свой долг, долг врача. Вы выступали здесь, заранее зная, что меня ожидает. А я как врач могу заранее сказать, что ожидает вас, ваша честь. И, зная это, заявляю вам, что даже сейчас я не поменялся бы с вами местами, не сменял бы той верёвки, которой вы хотите меня удавить, на тот камень, который вы в себе носите. Смерть, к которой вы приговорите меня, будет истинным удовольствием по сравнению с той смертью, к которой вас приговорил тот господь бог, чьё имя вы здесь так часто употребляете.

El juez supremo, pálido y con los labios agitándose convulsivamente, permaneció inmóvil en su sillón. En la sala reinaba un silencio absoluto.

Бледный, с судорожно дёргающимися губами, верховный судья неподвижно застыл в своём кресле. В зале стояла полнейшая тишина.

Todos los que conocían a Jeffreys pensaron que aquello era la calma que precede a la tormenta y se prepararon ya para la explosión.

Все, кто знал Джефрейса, решили, что это затишье перед бурей, и уже готовились к взрыву.

Pero no se produjo explosión alguna. En el rostro del juez vestido de púrpura empezó a aparecer lentamente un débil rubor.

Но никакого взрыва не последовало. На лице одетого в пурпур судьи медленно проступил слабый румянец.

Jeffreys parecía salir de su estado de estupor. Se levantó con dificultad y, con voz apagada, de manera completamente mecánica, como un hombre cuyos pensamientos estuvieran ocupados en algo muy distinto, dictó la sentencia de muerte sin responder con una sola palabra a lo que había dicho Peter Blood.

Джефрейс как бы выходил из состояния оцепенения. Он с трудом поднялся и приглушённым голосом, совершенно механически, как человек, мысли которого заняты совсем другим, вынес смертный приговор, не ответив ни слова на то, о чём говорил Питер Блад.

Después de pronunciar la sentencia, el juez volvió a dejarse caer en el sillón. Tenía los ojos entrecerrados y gotas de sudor le brillaban en la frente.

Произнеся приговор, судья снова опустился в кресло. Глаза его были полузакрыты, а на лбу блестели капли пота.

Los guardias se llevaron a los prisioneros.

Стража увела заключённых.

Uno de los jurados oyó por casualidad cómo Pollexfen, pese a su cargo de fiscal militar y aunque en secreto era whig, decía en voz baja a su colega abogado:

Один из присяжных заседателей случайно подслушал, как Полликсфен, несмотря на своё положение военного прокурора, втайне бывший вигом, тихо сказал своему коллеге-адвокату:

—¡Por Dios, ese bribón de cara negra ha asustado de muerte al juez supremo! Es una lástima que hayan de ahorcarlo. Un hombre capaz de intimidar a Jeffreys llegaría lejos.

— Клянусь богом, этот черномазый мошенник до смерти перепугал верховного судью. Жаль, что его должны повесить. Человек, способный устрашить Джефрейса, пошёл бы далеко.