Capítulo XII. DON PEDRO SANGRE [42]

Capítulo XII

Глава XII

DON PEDRO SANGRE

ДОН ПЕДРО САНГРЕ

Después de intercambiar señales de saludo, el «Cinco Llagas» y la «Encarnación» quedaron al pairo, a un cuarto de milla el uno de la otra. Por aquella extensión de mar rizado y bañado por el sol, una chalupa con seis remeros españoles se dirigió del «Cinco Llagas» a la «Encarnación».

Обменявшись приветственными сигналами, «Синко Льягас» и «Энкарнасион» легли в дрейф на расстоянии четверти мили друг от друга. Через это пространство покрытого рябью и залитого солнцем моря от «Синко Льягас» к «Энкарнасиону» направилась шлюпка с шестью гребцами-испанцами.

En la popa, junto a don Esteban de Espinosa, iba sentado el capitán Blood.

На корме с доном Эстебаном де Эспиноса сидел капитан Блад.

En el fondo de la chalupa había dos arcones de hierro que guardaban cincuenta mil pesos. El oro había sido siempre una excelente prueba de buena fe, y Blood consideraba necesario producir la impresión más favorable.

На дне шлюпки стояли два железных ящика, хранивших пятьдесят тысяч песо. Золото во все времена было отличным доказательством добросовестности, а Блад считал необходимым произвести самое благоприятное впечатление.

Es verdad que los hombres de Blood intentaron convencerle de que se había excedido en sus empeños por asegurar el engaño, pero él supo salirse con la suya. Se llevó también un voluminoso paquete, dirigido a un grande de España y provisto de numerosos sellos con el escudo de armas de los Espinosa y Valdés: otra «prueba» fabricada a toda prisa en el «Cinco Llagas».

Правда, люди Блада пытались доказать ему, что он слишком уж усердствовал в обеспечении обмана, однако он сумел настоять на своём. Он взял с собой также объёмистую посылку с многочисленными печатями герба де Эспиноса-и-Вальдес, адресованную испанскому гранду, — ещё одно «доказательство», поспешно сфабрикованное на «Синко Льягас».

En los pocos minutos que faltaban para llegar a la «Encarnación», Blood daba las últimas instrucciones a su joven acompañante, don Esteban, que, al parecer, aún vacilaba en algo y no se decidía a expresar en voz alta sus dudas.

В немногие минуты, оставшиеся до прибытия на «Энкарнасион», Блад давал последние указания своему молодому спутнику — дону Эстебану, который, видимо, всё ещё колебался в чём-то и не мог решиться высказать вслух свои сомнения.

Blood miró atentamente al joven.

Блад внимательно взглянул на юношу.

—¿Y si usted mismo se delata? —exclamó este.

— А что, если вы сами выдадите себя? — воскликнул тот.

—Entonces todo acabará de un modo sumamente triste para… todos. Le pedí a tu padre que rezara por nuestro éxito, y de ti espero ayuda —dijo Blood.

— Тогда всё закончится крайне печально для… всех. Я просил твоего отца молиться за наш успех, а от тебя жду помощи, — сказал Блад.

—Haré todo cuanto pueda. ¡Lo juro por Dios, lo haré todo! —exclamó don Esteban con juvenil ardor.

— Я сделаю всё, что смогу. Клянусь богом, я сделаю всё! — с юношеской горячностью воскликнул дон Эстебан.

Blood asintió pensativo, y ya nadie pronunció una palabra hasta que la chalupa tocó el costado de la mole flotante de la «Encarnación». Don Esteban, acompañado por Blood, subió por la escala de cuerda.

Блад задумчиво кивнул головой, и никто уже не произнёс ни слова до тех пор, пока шлюпка не коснулась обшивки плавучей громады «Энкарнасиона». Дон Эстебан в сопровождении Блада поднялся по верёвочному трапу.

En el combés, aguardando a los huéspedes, se hallaba el propio almirante: un hombre alto y altanero, muy parecido a don Diego, aunque algo mayor que él y con las sienes encanecidas. Junto a él estaban cuatro oficiales y un monje vestido con el hábito blanco y negro de la orden dominicana.

На шкафуте в ожидании гостей стоял сам адмирал — высокий, надменный человек, весьма похожий на дона Диего, но немного старше его и с сединой на висках. Рядом с ним стояли четыре офицера и монах в чёрно-белой сутане доминиканского ордена.

El almirante español estrechó a su sobrino contra el pecho, atribuyendo su temblor, su palidez y su respiración entrecortada a la emoción del encuentro con su tío. Luego, volviéndose, saludó al acompañante de don Esteban.

Испанский адмирал прижал к груди своего племянника, объяснив себе его трепет, бледность и прерывистое дыхание волнением от встречи с дядей. Затем, повернувшись, он приветствовал спутника дона Эстебана.

Peter Blood hizo una elegante reverencia, dueño absoluto de sí, al menos por lo que permitía juzgar su apariencia.

Питер Блад отвесил изящный поклон, вполне владея собой, если судить только по его внешнему виду.

—Soy don Pedro Sangre[43] —se presentó, traduciendo literalmente su apellido al español—, un desdichado caballero de León, liberado del cautiverio por el valeroso padre de don Esteban. Y en pocas palabras expuso las circunstancias imaginarias en las que, según pretendía, había caído prisionero de los malditos herejes de la isla de Barbados y cómo don Diego lo había liberado.

— Я — дон Педро Сангре,[43] — объявил он, переводя буквально свою фамилию на испанский язык, — несчастный кабальеро из Леона, освобождённый из плена храбрейшим отцом дона Эстебана. — И в нескольких словах он изложил те воображаемые обстоятельства, при которых он якобы попал в плен к проклятым еретикам с острова Барбадос и как его освободил дон Диего.

—Benedicticamus Domino —dijo el monje, después de escuchar aquella breve historia.

— Benedicticamus Domino, — сказал монах, выслушав эту краткую историю.

—Ex hoc nunc et usque in seculum[44] —respondió Blood, bajando modestamente los ojos; siempre que lo necesitaba, recordaba que era católico.

— Ex hoc nunc et usque in seculum,[44] — скромно опустив глаза, ответил Блад, который всегда, когда это было ему нужно, вспоминал о том, что он католик.

El almirante y los oficiales, tras escuchar con simpatía el relato del caballero, le dieron una cordial bienvenida. Pero por fin se formuló la pregunta largamente esperada:

Адмирал и офицеры, сочувственно выслушав рассказ кабальеро, сердечно его приветствовали. Но вот наконец был задан давно уже ожидаемый вопрос:

—¿Y dónde está mi hermano? ¿Por qué no ha venido al barco para saludarme personalmente?

— А где же мой брат? Почему он не прибыл на корабль, чтобы лично приветствовать меня?

El menor de los Espinosa respondió:

Эспиноса-младший ответил так:

—Mi padre, muy a su pesar, se ha visto obligado a privarse de ese honor y de ese placer. Por desgracia, querido tío, se encuentra algo indispuesto, y eso le obliga a no salir de su camarote… ¡Oh, no, no, nada grave! Tiene una ligera fiebre a causa de una pequeña herida que recibió durante el reciente ataque a la isla de Barbados, cuando, por fortuna, también fue liberado del cautiverio este caballero.

— Мой отец с огорчением вынужден был лишить себя этой чести и удовольствия. К сожалению, дорогой дядя, он немного нездоров, и это заставляет его не покидать своей каюты… О нет, нет, ничего серьёзного! У него лёгкая лихорадка от небольшой раны, полученной им во время недавнего нападения на остров Барбадос, когда, к счастью, был освобождён из неволи и этот кабальеро.

—¡Un momento, sobrino, un momento! —protestó don Miguel con fingida severidad—. ¿Qué ataque? Nada sé de todo eso. Tengo el honor de representar aquí a Su Católica Majestad, el rey de España, y este se halla en paz con el rey de Inglaterra. Ya me has informado de más de lo que debías… Intentaré olvidarlo todo, y eso mismo os pediré a vosotros, caballeros —añadió, dirigiéndose a sus oficiales. Al mismo tiempo guiñó el ojo al capitán Blood, que sonreía, y agregó—: ¡Pues bien! Si mi hermano no puede venir a verme, iré yo mismo a verle.

— Позволь, племянник, позволь! — с притворной суровостью запротестовал дон Мигель. — Какое нападение? Мне ничего не известно обо всём этом. Я имею честь представлять здесь его католическое величество короля Испании, а он находится в мире с английским королём. Ты уже и так сообщил мне больше, чем следовало бы… Я попытаюсь забыть всё это, о чём попрошу и вас, господа, — добавил он, обращаясь к своим офицерам. При этом он подмигнул улыбающемуся капитану Бладу и добавил: — Ну что ж! Если брат не может приехать ко мне, я сам поеду к нему.

Don Esteban palideció como un muerto, la sonrisa huyó del rostro de Blood, pero este no perdió la presencia de ánimo y, en tono confidencial, en el que se mezclaban admirablemente la deferencia, la persuasión y la ironía, dijo:

Дон Эстебан побледнел, словно мертвец, с лица Блада сбежала улыбка, но он не потерял присутствия духа и конфиденциальным тоном, в котором восхитительно смешивались почтительность, убеждение и ирония, сказал:

—Con su permiso, don Miguel, me atrevo a señalar que eso es precisamente lo que no debe hacer. Y en este caso expreso el parecer de don Diego. No debe reunirse con él hasta que sus heridas hayan cicatrizado. No es solo deseo suyo, sino también la razón principal que explica su ausencia a bordo de la «Encarnación». A decir verdad, las heridas de su hermano, don Miguel, no son tan graves como para impedirle venir aquí. A don Diego le preocupa mucho más que su salud el peligro de ponerle a usted en una situación comprometida si oye directamente de sus labios lo ocurrido hace unos días. Como ha tenido a bien decir, Vuestra Excelencia, entre Su Católica Majestad, el rey de España, y el rey de Inglaterra reina la paz, y don Diego, su hermano… —Blood vaciló un instante—. Supongo que no es necesario que añada nada. Eso que ha oído acerca de un ataque no son más que rumores, rumores absurdos, nada más. Vuestra Excelencia lo comprende perfectamente, ¿no es así?

— С вашего позволения, дон Мигель, осмеливаюсь заметить, что вот именно этого вам не следует делать. И в данном случае я высказываю точку зрения дона Диего. Вы не должны встречаться с ним, пока не заживут его раны. Это не только его желание, но и главная причина, объясняющая его отсутствие на борту «Энкарнасиона». Говоря по правде, раны вашего брата, дон Мигель, не настолько уж серьёзны, чтобы помешать его прибытию сюда. Дона Диего гораздо больше тревожит не его здоровье, а опасность поставить вас в ложное положение, если вы непосредственно от него услышите о том, что произошло несколько дней назад. Как вы изволили сказать, ваше высокопревосходительство, между его католическим величеством королём Испании и английским королём — мир, а дон Диего, ваш брат… — Блад на мгновение запнулся. — Полагаю, у меня нет необходимости что-либо добавлять. То, что вы услыхали о каком-то нападении, только слухи, вздорные слухи, не больше. Ваше высокопревосходительство прекрасно понимает это, не правда ли?

Su Excelencia el almirante frunció el ceño.

Его высокопревосходительство адмирал нахмурился.

—Sí, lo comprendo, pero… no todo —dijo pensativo.

— Да, я понимаю, но… не всё, — сказал он задумчиво.

Durante una fracción de segundo, la inquietud se apoderó de Blood. ¿Acaso su identidad había despertado sospechas en aquel español?

На какую-то долю секунды Бладом овладело беспокойство. Не вызвала ли его личность сомнений у этого испанца?

Pero ¿no era el caballero Pedro Sangre un español auténtico, a juzgar por su vestido y su manera de hablar, y no estaba don Esteban junto a él, dispuesto a confirmar su historia? Y antes de que el almirante pudiera pronunciar una sola palabra, Blood se apresuró a aportar una prueba adicional:

Но разве по одежде и по языку кабальеро Педро Сангре не был настоящим испанцем и разве не стоял рядом с ним дон Эстебан, готовый подтвердить его историю? И прежде чем адмирал успел вымолвить хотя бы слово, Блад поспешил дать дополнительное подтверждение:

—Y aquí, en la chalupa, hay dos arcones con cincuenta mil pesos que nos han encargado entregar a Vuestra Excelencia.

— А вот здесь в лодке два сундука с пятьюдесятью тысячами песо, которые нам поручено доставить вашему высокопревосходительству.

Su Excelencia dio incluso un respingo de entusiasmo, y sus oficiales se agitaron de pronto.

Его высокопревосходительство даже подпрыгнул от восторга, а офицеры его внезапно заволновались.

—Es el rescate que don Diego recibió del gobernador Barba…

— Это выкуп, полученный доном Диего от губернатора Барба…

—¡Por el amor de Dios, ni una palabra más! —exclamó el almirante—. No he oído nada… ¿Mi hermano desea que lleve ese dinero a España por él? ¡Bien! Pero es un asunto de familia. Solo concierne a mi hermano y a mí. Desde luego, puede hacerse. Pero yo no debo saber nada… —Calló—. ¡Hum! Mientras suben esos arcones a bordo, caballeros, les ruego que vengan a mi camarote a tomar una copita de Málaga.

— Ради бога, ни слова больше! — воскликнул адмирал. — Я ничего не слышал… Мой брат желает, чтобы я доставил для него эти деньги в Испанию? Хорошо! Но это дело семейное. Оно касается только моего брата и меня. Сделать это, конечно, можно. Но я не должен знать… — Он смолк. — Гм! Пока будут поднимать на борт эти сундуки, прошу ко мне на стаканчик малаги, господа.

Y el almirante, acompañado por los cuatro oficiales y el monje, especialmente invitados para aquella ocasión, se dirigió a su camarote, decorado con regio esplendor.

И адмирал в сопровождении четырёх офицеров и монаха, специально приглашённых для этого случая, направился в свою каюту, убранную с королевской роскошью.

El criado, tras servir en los vasos el vino parduzco, se retiró. Don Miguel, sentándose a la mesa, se acarició la barba rizada y puntiaguda y dijo sonriendo:

Слуга, разлив по стаканам коричневатое вино, удалился. Дон Мигель, усевшись за стол, погладил свою курчавую острую бородку и, улыбаясь, сказал:

—¡Santísima Virgen! Mi hermano, caballeros, posee una mente de una prudencia sin igual. Podría haber cometido la imprudencia de visitarle a bordo y ver allí cosas que, como almirante de España, me habría sido difícil no advertir. —Esteban y Blood se apresuraron a darle la razón. Luego Blood alzó el vaso y brindó por la prosperidad de España y por la muerte del idiota de Jacobo, sentado en el trono de Inglaterra. La segunda mitad de su brindis era completamente sincera. El almirante soltó una carcajada:

— Пресвятая дева! У моего брата, господа, предусмотрительнейший ум. Ведь я мог бы неосторожно посетить его на корабле и увидеть там такие вещи, которые мне, как адмиралу Испании, было бы трудно не заметить. Эстебан и Блад тут же с ним согласились. Затем Блад, подняв стакан, выпил за процветание Испании и за гибель идиота Якова, сидящего на английском престоле. Вторая половина его тоста была вполне искренней. Адмирал рассмеялся:

—¡Señor! ¡Señor! Es una lástima que no esté aquí mi hermano. Él refrenaría su imprudencia. No olvide que Su Católica Majestad y el rey Jacobo son buenos amigos y que, por consiguiente, brindis como el suyo, convendrá conmigo, están fuera de lugar en este camarote; pero, puesto que semejante brindis ya ha sido pronunciado por un hombre que tiene motivos especiales para odiar a esos perros ingleses, podemos beber, caballeros, desde luego, pero… extraoficialmente.

— Синьор! Синьор! Жаль, нет моего брата. Он обуздал бы ваше неблагоразумие. Не забывайте, что его католическое величество и король Яков добрые друзья, и, следовательно, тосты, подобные вашим, в этой каюте, согласитесь, неуместны, но, поскольку такой тост уже произнесён человеком, у которого есть особые причины ненавидеть этих английских собак, мы, конечно, можем выпить, господа, но… неофициально.

Todos prorrumpieron en sonoras carcajadas y bebieron por la muerte del rey Jacobo con mayor entusiasmo aún, pues el brindis era extraoficial. Luego don Esteban, preocupado por la suerte de su padre y recordando que sus sufrimientos se prolongaban a medida que ellos se demoraban allí, se levantó y anunció que era hora de regresar.

Все громко рассмеялись и выпили за гибель короля Якова с ещё большим энтузиазмом, поскольку тост был неофициальным. Затем дон Эстебан, беспокоясь за судьбу отца и помня, что страдания его затягивались по мере их задержки здесь, поднялся и объявил, что им пора возвращаться.

—Mi padre se apresura a llegar a Santo Domingo —explicó el joven—. Me pidió que viniera aquí únicamente para abrazarlo, querido tío. Por eso le pido permiso para retirarme.

— Мой отец торопится в Сан-Доминго, — объяснил юноша. — Он просил меня прибыть сюда только для того, чтобы обнять вас, дорогой дядя. Поэтому прошу вашего разрешения откланяться.

El almirante, naturalmente, no consideró posible retenerlos.

Адмирал, разумеется, не счёл возможным их задерживать.

Al acercarse a la escala de cuerda, Blood miró con inquietud a los marineros de la «Encarnación», que, inclinados sobre la borda, charlaban con los remeros de la chalupa, que se balanceaba sobre las olas allá abajo. La conducta de los remeros, sin embargo, no daba motivo alguno para inquietarse.

Подходя к верёвочному трапу, Блад тревожно взглянул на матросов «Энкарнасиона», которые, перегнувшись через борт, болтали с гребцами шлюпки, качавшейся на волнах глубоко внизу. Поведение гребцов, однако, не вызывало оснований для беспокойства.

Los hombres de la tripulación del «Cinco Llagas», por fortuna para ellos, supieron mantener la boca cerrada.

Люди из команды «Синко Льягас», к счастью для себя, держали язык за зубами.

El almirante se despidió de Esteban con ternura y de Blood con ceremoniosa cortesía:

Адмирал попрощался с Эстебаном нежно, а с Бладом церемонно:

—Lamento mucho que tengamos que separarnos de usted tan pronto, don Pedro. Me habría gustado que pasara más tiempo a bordo de la «Encarnación».

— Весьма сожалею, что нам приходится расставаться с вами так скоро, дон Педро. Мне хотелось бы, чтобы вы провели больше времени на «Энкарнасионе».

—Como siempre, la suerte no me acompaña —respondió Blood cortésmente.

— Мне, как всегда, не везёт, — вежливо ответил Блад.

—Pero me lisonjeo con la esperanza de que pronto volvamos a encontrarnos, caballero.

— Но льщу себя надеждой, что мы вскоре встретимся, кабальеро.

—Me honra usted sobremanera, don Miguel —respondió Blood con ceremoniosa cortesía—. Es un honor que excede mis modestos méritos.

— Вы оказываете мне высокую честь, дон Мигель, — церемонно ответил Блад. — Она превышает мои скромные заслуги.

Bajaron a la chalupa y, mientras dejaban atrás el enorme navío, desde cuya toldilla el almirante les saludaba con la mano, oyeron el agudo silbato con que el contramaestre ordenaba a la tripulación ocupar sus puestos. Antes de llegar al «Cinco Llagas», vieron que la «Encarnación», tras desplegar las velas y virar por avante,[45] arrió parcialmente la bandera en señal de despedida y los saludó con un cañonazo.

Они спустились в шлюпку и, оставляя за собой огромный корабль, с гакаборта которого адмирал махал им рукой, услыхали пронзительный свисток боцмана, приказывающий команде занять свои места. Ещё не дойдя до «Синко Льягас», они увидели, что «Энкарнасион», подняв паруса и делая поворот оверштаг,[45] приспустил в знак прощания флаг и отсалютовал им пушечным выстрелом.

A bordo del «Cinco Llagas», alguien —más tarde se descubrió que había sido Hagthorpe— tuvo el buen juicio de responder de igual modo. La comedia tocaba a su fin, pero su desenlace quedó teñido inesperadamente de un color sombrío.

На борту «Синко Льягас» у кого-то (позже выяснилось, что у Хагторпа) хватило ума ответить тем же. Комедия заканчивалась, но финал её был неожиданно окрашен мрачной краской.

Cuando subieron a bordo del «Cinco Llagas», les salió al encuentro Hagthorpe. Blood reparó en la expresión rígida, casi atemorizada, de su rostro.

Когда они поднялись на борт «Синко Льягас», их встретил Хагторп. Блад обратил внимание на какое-то застывшее, почти испуганное выражение его лица.

—Veo que ya lo has notado —dijo Blood en voz baja.

— Я вижу, что ты уже это заметил, — тихо сказал Блад.

Hagthorpe lo miró con expresión comprensiva y apartó de inmediato el pensamiento que le había cruzado por la mente: era evidente que el capitán Blood no podía saber lo que él quería decirle.

Хагторп понимающе взглянул на него и тут же отбросил мелькнувшую в его мозгу мысль: капитан Блад явно не мог знать о том, что он хотел ему сказать.

—Don Diego… —empezó Hagthorpe, pero se detuvo y miró a Blood de un modo extraño.

— Дон Диего… — начал было Хагторп, но затем остановился и как-то странно посмотрел на Блада.

Don Esteban captó las miradas que intercambiaron Hagthorpe y Blood, palideció como un lienzo y corrió hacia ellos.

Дон Эстебан перехватил взгляды, какими обменялись Хагторп и Блад, побледнел как полотно и бросился к ним.

—¿No habéis cumplido vuestra palabra, perros? ¿Qué habéis hecho con mi padre? —gritó, mientras los seis españoles que estaban detrás de él prorrumpían en fuertes murmullos.

— Вы не сдержали слова, собаки? Что вы сделали с отцом? — закричал он, а шестеро испанцев, стоявших позади него, громко зароптали.

—No hemos faltado a nuestra promesa —respondió Hagthorpe con firmeza, y los murmullos cesaron al instante—. No había ninguna necesidad de ello. Don Diego murió antes de que os acercarais a la «Encarnación».

— Мы не нарушали обещания, — решительно ответил Хагторп, и ропот сразу умолк. — В этом не было никакой необходимости. Дон Диего умер ещё до того, как вы подошли к «Энкарнасиону».

Peter Blood continuó guardando silencio.

Питер Блад продолжал молчать.

—¿Murió? —preguntó Esteban entre sollozos—. ¿Quieres decir que lo habéis matado? ¿De qué murió?

— Умер? — рыдая, спросил Эстебан. — Ты хочешь сказать, что вы убили его! Отчего он умер?

Hagthorpe miró al joven.

Хагторп посмотрел на юношу.

—Por lo que puedo juzgar —dijo—, murió de miedo.

— Насколько я могу судить, — сказал он, — он умер от страха.

Al oír aquella respuesta insultante, don Esteban dio una bofetada a Hagthorpe, y este, naturalmente, se la habría devuelto si Blood no se hubiera interpuesto entre ambos y sus hombres no hubieran sujetado al joven español.

Услышав такой оскорбительный ответ, дон Эстебан влепил Хагторпу пощёчину, и тот, конечно, ответил бы ему тем же, если бы Блад не стал меж ними и если бы его люди не схватили молодого испанца.

—Basta —dijo Blood—. Tú mismo has provocado al muchacho al insultar a su padre.

— Перестань, — сказал Блад. — Ты сам вызвал мальчишку на это, оскорбив его отца.

—No pienso en el insulto —respondió Hagthorpe, frotándose la mejilla—, sino en lo que ha ocurrido. Vamos a verlo.

— Я думаю не об оскорблении, — ответил Хагторп, потирая щёку, — а о том, что произошло. Пойдём посмотрим.

—No tengo nada que mirar —dijo Blood—. Murió antes de que abandonáramos el «Cinco Llagas», y ya muerto colgaba de las cuerdas cuando hablé con él.

— Мне нечего смотреть, — сказал Блад. — Он умер ещё до того, как мы сошли с борта «Синко Льягас», и уже мёртвый висел на верёвках, когда я с ним разговаривал.

—¿Qué está usted diciendo? —gritó Esteban.

— Что вы говорите? — закричал Эстебан.

Blood lo miró con tristeza, sonrió levemente y preguntó con calma:

Блад печально взглянул на него, чуть-чуть улыбнулся и спокойно спросил:

—¿Te arrepientes de no haberlo sabido antes? ¿No es así?

— Ты сожалеешь о том, что не знал об этом раньше? Не так ли?

Esteban lo miraba con incredulidad, con los ojos muy abiertos.

Эстебан недоверчиво смотрел на него широко открытыми глазами.

—No le creo —dijo por fin.

— Я вам не верю, — наконец сказал он.

—Eso es asunto tuyo, pero soy médico y no puedo equivocarme cuando tengo delante a un muerto.

— Это твоё дело, но я врач и не могу ошибиться, когда вижу перед собой умершего.

Se hizo de nuevo el silencio, y el joven empezó lentamente a comprender lo ocurrido.

Снова наступила пауза, и юноша медленно начал сознавать, что случилось.

—Si lo hubiera sabido antes, ¡ya estarías colgando del penol de la verga de la «Encarnación»!

— Знай я об этом раньше, ты уже висел бы на нок-рее «Энкарнасиона!»

—Sin duda. Por eso ahora pienso en el provecho que puede extraer un hombre de saber lo que él conoce y los demás ignoran.

— Несомненно. Вот поэтому я сейчас и думаю о той выгоде, какую человек может извлечь из того, что знает он и чего не знают другие.

—¡Pero aún colgarás allí! —bramó el menor de los Espinosa.

— Но ты ещё будешь там болтаться! — бушевал Эспиноса-младший.

El capitán Blood se encogió de hombros y volvió la espalda. Sin embargo, retuvo aquellas palabras en la memoria, igual que las retuvieron Hagthorpe y todos los que se encontraban en cubierta.

Капитан Блад пожал плечами и отвернулся. Однако слова эти он запомнил, так же как запомнил их Хагторп и все, кто стоял на палубе.

Esto se puso de manifiesto en el consejo celebrado aquella tarde. El consejo se reunió para decidir la suerte futura de los prisioneros españoles.

Это выяснилось на совете, состоявшемся вечером. Совет собрался для решения дальнейшей судьбы испанских пленников.

Todos comprendían que no podrían llegar a Curaçao, pues las provisiones de agua y víveres estaban ya a punto de agotarse, y Pitt aún no podía asumir sus obligaciones de navegante. Después de discutirlo todo, decidieron dirigirse al este de la isla de Haití y, costeando su litoral septentrional, llegar a la isla de Tortuga.

Всем было ясно, что они не смогут добраться до Кюрасао, так как запасы воды и продовольствия были уже на исходе, а Питт ещё не мог приступить к своим штурманским обязанностям. Обсудив всё это, они решили направиться к востоку от острова Гаити и, пройдя вдоль его северного побережья, добраться до острова Тортуга.

Allí, en el puerto perteneciente a la Compañía Francesa de las Indias Occidentales, al menos no corrían peligro de ser apresados.

Там, в порту, принадлежавшем французской Вест-Индской компании, им по крайней мере не угрожала опасность захвата.

Ahora se planteaba la cuestión de si debían arrastrar consigo a los prisioneros españoles o, después de embarcarlos en una lancha, permitirles llegar por sus propios medios a tierra, situada a solo diez millas. Esto último era lo que proponía Blood.

Сейчас возникал вопрос, должны ли они тащить с собой испанских пленников или же, посадив их в лодку, дать им возможность самим добираться до земли, находившейся всего лишь в десяти милях. Именно это предлагал сделать Блад.

—No tenemos otra salida —insistía—. En Tortuga los quemarán vivos.

— У нас нет иного выхода, — настойчиво доказывал он. — На Тортуге их сожгут живьём.

—¡Esos cerdos se merecen algo peor! —gruñó Wolverstone.

— Эти свиньи заслуживают и худшего! — проворчал Волверстон.

—Recuerda, Peter —intervino Hagthorpe—, con qué te amenazó hoy el muchacho. Si logra salvarse y cuenta a su tío, el almirante, lo ocurrido, cumplir su amenaza será más que posible.

— Вспомни, Питер, — вмешался Хагторп, — чем тебе сегодня угрожал мальчишка. Если он спасётся и расскажет дяде-адмиралу о том, что случилось, осуществление его угрозы станет более чем возможным.

—No temo sus amenazas.

— Я не боюсь его угроз.

—Y haces mal —observó Wolverstone—. Sería más sensato ahorcarlo con los demás.

— А напрасно, — заметил Волверстон. — Разумнее было бы повесить его вместе с остальными.

—La humanidad no se manifiesta únicamente en los actos sensatos —dijo Blood, reflexionando en voz alta—. A veces es preferible equivocarse en nombre de la humanidad, aunque ese error, aun como excepción, se explique por la compasión. Haremos una excepción semejante. No puedo aceptar un asesinato cometido a sangre fría. Al amanecer dad a los españoles una chalupa, un barril de agua y unas cuantas tortas, ¡y que se vayan al diablo!

— Гуманность проявляется не только в разумных поступках, — сказал Блад, размышляя вслух. — Иногда лучше ошибаться во имя гуманности, даже если эта ошибка, пусть даже в виде исключения, объясняется состраданием. Мы пойдём на такое исключение. Я не могу согласиться с таким хладнокровным убийством. На рассвете дайте испанцам шлюпку, бочонок воды, несколько лепёшек, и пусть они убираются к дьяволу!

Aquella fue su última palabra. Los hombres que habían investido a Blood de autoridad aceptaron su decisión, y al amanecer don Esteban y sus compatriotas abandonaron el barco.

Это было его последнее слово. Люди, наделившие Блада властью, согласились с его решением, и на рассвете дон Эстебан и его соотечественники покинули корабль.

Dos días más tarde, el «Cinco Llagas» entró en la bahía de Cayona, rodeada de rocas. Aquella bahía, obra de la naturaleza, constituía una ciudadela inexpugnable para quienes habían tenido la fortuna de apoderarse de ella.

Два дня спустя «Синко Льягас» вошёл в окружённую скалами Кайонскую бухту. Эта бухта, созданная природой, представляла собой неприступную цитадель для тех, кому посчастливилось её захватить.