Capítulo XIII. TORTUGA

Capítulo XIII

Глава XIII

TORTUGA

ТОРТУГА

Ahora es muy oportuno sacar a la luz el hecho de que la historia de las hazañas del capitán Blood ha llegado hasta nosotros únicamente gracias a la laboriosidad de Jeremy Pitt, un patrón de Somersetshire. Aquel joven no solo era un buen marino, sino también dueño de una pluma ágil, que empleaba incansablemente, impulsado por su indudable afecto por Peter Blood.

Сейчас будет вполне своевременно предать гласности тот факт, что история подвигов капитана Блада дошла до нас только благодаря трудолюбию Джереми Питта — шкипера из Сомерсетшира. Молодой человек был не только хорошим моряком, но и обладателем бойкого пера, которое он неутомимо использовал, воодушевляемый несомненной привязанностью к Питеру Бладу.

Pitt llevaba el diario de a bordo de una manera que no he visto en ningún otro diario semejante de cuantos han pasado por mis manos. Constaba de más de veinte volúmenes de formatos diversos.

Питт вёл судовой журнал так, как не вёлся ни один подобного рода журнал из тех, что мне довелось видеть. Он состоял из двадцати с лишним томов различного формата.

Parte de los volúmenes se ha perdido irremediablemente y a otros les faltan muchas páginas. Sin embargo, si al examinarlos atentamente en la biblioteca del señor James Speke, de Comerton, a veces me exasperaban terriblemente las lagunas, en otras ocasiones me abatía sinceramente la excesiva prolijidad de Pitt, que dificultaba enormemente seleccionar los hechos más esenciales de la desordenada masa de documentos que ha llegado hasta nosotros.

Часть томов безвозвратно утрачена, в других не хватает многих страниц. Однако если при тщательном ознакомлении с ними в библиотеке г-на Джеймса Спека из Комертина я временами страшно досадовал на пропуски, то порой меня искренне удручало чрезмерное многословие Питта, создававшее большие трудности при отборе наиболее существенных фактов из беспорядочной массы дошедших до нас документов.

Los primeros volúmenes del diario de Pitt están casi enteramente dedicados a relatar los acontecimientos que precedieron a la llegada de Blood a Tortuga. Estos volúmenes, al igual que la recopilación de las actas de los procesos judiciales de Estado, son por ahora las fuentes principales, aunque no las únicas, de las que he extraído el material para mi relato.

Первые тома журнала Питта почти целиком заняты изложением событий, предшествовавших появлению Блада на Тортуге. Эти тома, так же как и собрание протоколов государственных судебных процессов, пока что являются главными, хотя и не единственными источниками, откуда я черпал материалы для моего повествования.

Pitt subraya especialmente el hecho de que fueron precisamente aquellas circunstancias, en las que me he detenido con detalle, las que obligaron a Peter Blood a buscar refugio en Tortuga. Escribe sobre ello prolijamente y con una parcialidad manifiesta, lo que nos convence de que en su tiempo se sostuvo una opinión distinta al respecto.

Питт особенно подчёркивает тот факт, что именно эти обстоятельства, на которых я подробно останавливался, вынудили Питера Блада искать убежища на Тортуге. Он пишет об этом пространно и с заметным пристрастием, убеждающим нас в том, что в своё время на этот счёт высказывалось другое мнение.

Insiste en que ni Blood ni sus compañeros de infortunio abrigaban previamente intención alguna de unirse a los piratas que, bajo la protección semioficial de los franceses, habían convertido Tortuga en su base, desde la cual lanzaban incursiones piráticas contra las colonias y los barcos españoles.

Он настаивает на отсутствии у Блада и его товарищей по несчастью каких-либо предварительных намерений объединиться с пиратами, которые превратили, под полуофициальной защитой французов, Тортугу в свою базу, откуда и совершали пиратские набеги на испанские колонии и корабли.

Según afirma Pitt, Blood procuró al principio marcharse a Francia o a Holanda. Sin embargo, mientras esperaba un barco que lo llevara, gastó casi todo el dinero de que disponía.

По утверждению Питта, Блад вначале стремился уехать во Францию или Голландию. Однако в ожидании попутного корабля он израсходовал почти все имевшиеся у него деньги.

No era mucho, y Pitt cuenta que fue entonces cuando advirtió los síntomas de la inquietud interior que atormentaba a su amigo. Pitt aventura la hipótesis de que, al tratar durante aquellos días de forzada inactividad con aventureros, Blood se contagió de su estado de ánimo, tan característico de aquella región de las Indias Occidentales.

Их у него было не очень много, и Питт сообщает, что тогда-то он и заметил признаки внутреннего беспокойства, мучившего его друга. Питт высказывает предположение, что Блад, общаясь в эти дни вынужденного бездействия с искателями приключений, заразился их настроениями, столь характерными для этой части Вест-Индии.

No creo que pueda acusarse a Pitt de inventar justificaciones para su amigo, pues muchas cosas podían afligir realmente a Peter Blood. Sin duda pensaba a menudo en Arabella Bishop y se volvía loco al comprender que ella era inalcanzable para él.

Я не думаю, чтобы Питта можно было обвинить в придумывании каких-то оправданий для своего друга, потому что многое действительно могло угнетать Питера Блада. Несомненно, он часто думал об Арабелле Бишоп и сходил с ума, сознавая, что она для него недосягаема.

Amaba a Arabella y, al mismo tiempo, comprendía que la había perdido para siempre. Es perfectamente comprensible, desde luego, su deseo de marcharse a Francia o a Holanda, pero difícilmente podía explicarse a sí mismo y representarse con claridad qué haría allí.

Он любил Арабеллу и в то же время понимал, что она потеряна для него безвозвратно. Вполне объяснимо, конечно, его желание уехать во Францию или в Голландию, но вряд ли он мог объяснить и отчётливо представить себе, что будет там делать.

Porque, a fin de cuentas, era un esclavo fugitivo, un hombre proscrito en su propia patria y un exiliado sin hogar en tierra extraña. Solo le quedaba el mar, abierto a todos y especialmente atrayente para quienes se sentían en guerra con toda la humanidad.

Ведь в конце концов он был беглым рабом, человеком, объявленным вне закона у себя на родине, и бездомным изгнанником на чужбине. Оставалось только море, открытое для всех и особенно манящее к себе тех, кто чувствовал себя во вражде со всем человечеством.

Así pues, el estado de ánimo de Blood y su espíritu de audaz iniciativa, que en otro tiempo lo habían impulsado a buscar aventuras simplemente por amor a ellas, le obligaron a ceder; y el hecho de poseer una rica experiencia y, me atrevería a decir, incluso talento para mandar barcos de guerra no hizo sino multiplicar el atractivo de las propuestas que se le hacían. También conviene recordar que tales propuestas tentadoras no procedían únicamente de los piratas que conocía y que llenaban las tabernas de Tortuga, sino incluso del gobernador de la isla, d’Ogeron, quien recibía de los corsarios, en concepto de derechos portuarios, la décima parte de todo su botín.

Таким образом, душевное состояние Блада и свойственный ему дух смелой предприимчивости, толкнувшие его в своё время на поиски приключений просто из-за любви к ним, вынудили его уступить, а наличие у него богатого опыта и, я сказал бы, даже таланта в командовании военными кораблями лишь умножило соблазнительность выдвигаемых предложений. Следует также помнить, что такие заманчивые предложения исходили не только от знакомых ему пиратов, наполнявших кабачки Тортуги, но даже и от губернатора острова д'Ожерона, получавшего от корсаров в качестве портовых сборов десятую часть всей их добычи.

Además, d’Ogeron obtenía buenos beneficios con operaciones de comisión, aceptando dinero contante y entregando a cambio letras de cambio pagaderas en Francia.

Помимо этого, д'Ожерон неплохо зарабатывал и на комиссионных поручениях, принимая наличные деньги и выдавая взамен их векселя, подлежащие оплате во Франции.

Una ocupación que habría parecido abominable si solo hubieran hablado en su defensa sucios aventureros medio borrachos, cazadores, leñadores y habitantes de la costa que recogían todo cuanto el mar arrojaba, se convertía en una modalidad respetable, casi legalizada, del corso,[46] cuando su necesidad era demostrada con elocuencia por un caballero elegantemente vestido que representaba allí los intereses de la Compañía Francesa de las Indias Occidentales, con un aire tal que parecía representante de la propia Francia.

Занятие, которое казалось бы отвратительным, если бы в защиту его высказывались только грязные, полупьяные авантюристы, охотники, лесорубы и прибрежные жители, собирающие всё то, что выбрасывается морем, становилось солидной, почти узаконенной разновидностью каперства,[46] когда его необходимость убедительно доказывал изысканно одетый господин, представлявший здесь интересы французской Вест-Индской компании с таким видом, будто он был представителем самой Франции.

Todos los que habían escapado de las plantaciones de Barbados junto con Peter Blood, y entre ellos el propio Jeremy Pitt, en cuyos oídos resonaba sin cesar la insistente llamada del mar, sintiéndose eternos exiliados, también querían unirse a la gran «hermandad de la costa», como se llamaban a sí mismos los piratas. Exigían con insistencia que Blood aceptara ser su jefe y juraban seguirlo a todas partes.

Все, кто спасся с Питером Бладом с плантаций Барбадоса, и в числе их сам Джереми Питт, в ушах которого постоянно шумел настойчивый зов моря, почувствовав себя вечными изгнанниками, также хотели присоединиться к великому «береговому братству», как называли себя пираты. Они настоятельно требовали от Блада согласия быть их, вожаком и клялись следовать за ним повсюду.

Si se resumen las anotaciones de Jeremy dedicadas a este asunto, resulta que Blood se dejó llevar por sus inclinaciones y por las insistencias de sus amigos, y se abandonó a la corriente del destino, declarando que, de todos modos, nadie puede escapar de él. Creo que la causa principal de sus vacilaciones y de una resistencia tan prolongada era el pensamiento de Arabella Bishop.

Если подвести итог под записями Джереми, посвящёнными этому вопросу, то выйдет так, что Блад подчинился своим настроениям и настояниям друзей и отдался течению судьбы, заявив, что от неё всё равно никуда не уйдёшь. Я думаю, что основной причиной его колебаний и столь длительного сопротивления была мысль об Арабелле Бишоп.

Ni entonces ni más tarde se le ocurrió pensar que quizá no estuvieran destinados a encontrarse de nuevo. Se imaginaba con qué desprecio ella recordaría su nombre al enterarse de que se había convertido en corsario, y aquel desprecio, que por el momento solo existía en su imaginación, le causaba un dolor como si ya se hubiera convertido en realidad.

Ни тогда, ни позже он не задумывался о том, что им, может быть, не суждено больше встретиться. Он представлял себе, с каким презрением она будет вспоминать о нём, услышав, что он стал корсаром, и это презрение, существовавшее пока лишь в его воображении, причиняло ему такую боль, как если бы оно уже стало реальностью.

El pensamiento de Arabella Bishop no lo abandonaba jamás. Tras hacer un pacto con su conciencia —y los recuerdos de aquella muchacha habían vuelto su conciencia dolorosamente sensible—, juró conservar sus manos tan limpias como fuera posible para un hombre entregado a la desesperada profesión que acababa de escoger.

Мысль об Арабелле Бишоп никогда не покидала его. Совершив сделку со своей совестью — а воспоминания об этой девушке делали его совесть болезненно чувствительной, — он дал клятву сохранить свои руки настолько чистыми, насколько это было возможно для человека отчаянной профессии, которую он сейчас выбрал.

Al parecer, no albergaba ninguna esperanza ilusoria de conquistar algún día el amor de aquella muchacha ni siquiera de volver a encontrarse con ella, pero el amargo recuerdo de Arabella debía conservarse para siempre en su alma.

Он, видимо, не питал никаких обманчивых надежд когда-либо добиться взаимности этой девушки или даже вообще встретиться с ней, но горькая память о ней должна была навсегда сохраниться в его душе.

Una vez tomada la decisión, se entregó con entusiasmo a los preparativos de su actividad pirática. D’Ogeron, quizá el más servicial de todos los gobernadores, le concedió un préstamo considerable para pertrechar el navío «Cinco Llagas», rebautizado como «Arabella».

Приняв решение, он с увлечением занялся подготовкой к пиратской деятельности. Д'Ожерон, пожалуй, самый услужливый из всех губернаторов, дал ему значительную ссуду на снаряжение корабля «Синко Льягас», переименованного в «Арабеллу».

Blood reflexionó largo tiempo antes de dar al navío su nuevo nombre, temeroso de revelar con ello sus verdaderos sentimientos. Sin embargo, sus amigos no vieron en el nuevo nombre del navío más que una expresión de la ironía propia de su jefe.

Блад долго раздумывал, перед тем как дать кораблю новое имя, опасаясь выдать этим свои истинные чувства. Однако его друзья увидели в новом имени корабля лишь выражение иронии, свойственной их руководителю.

Conociendo bastante bien a los hombres, Blood añadió a sus partidarios otros sesenta, cuidadosamente escogidos entre los aventureros que pululaban por Tortuga. Conforme a las leyes no escritas de la «hermandad de la costa», celebró un contrato con cada miembro de su tripulación, por el cual el contratante recibía una parte determinada del botín capturado.

Неплохо разбираясь в людях, Блад добавил к числу своих сторонников ещё шестьдесят человек, тщательно отобранных им из числа искателей приключений, околачивающихся на Тортуге. Как было принято неписаными законами «берегового братства», он заключил договор с каждым членом своей команды, по которому договаривающийся получал определённую долю захваченной добычи.

Pero en todos los demás aspectos aquel contrato difería radicalmente de los acuerdos de esa índole. A bordo de la «Arabella» quedaban terminantemente prohibidas todas las manifestaciones de indisciplina desenfrenada tan habituales en los navíos corsarios.

Но во всех остальных отношениях этот договор резко отличался от соглашений подобного рода. Все проявления буйной недисциплинированности, обычные для корсарских кораблей, на борту «Арабеллы» категорически запрещались.

Los que se hacían a la mar con Blood se obligaban a obedecerle por completo y en todo, así como a los oficiales elegidos por ellos mismos; y quienes no aceptaran aquellas condiciones podían buscarse otro jefe.

Те, кто уходил с Бладом в океан, обязывались полностью и во всём подчиняться ему и ими самими выбранным офицерам, а те, кого не устраивали эти условия, могли искать себе другого вожака.

En la víspera de Año Nuevo, una vez concluida la temporada de tormentas, Blood se hizo a la mar a bordo de un navío bien pertrechado y completamente dotado de tripulación. Pero, incluso antes de que regresara en mayo de aquella prolongada y accidentada travesía, su fama había recorrido el mar Caribe como una ondulación impulsada por el viento.

В канун Нового года, после окончания сезона штормов, Блад вышел в море на хорошо оснащённом и полностью укомплектованном корабле. Но, ещё прежде чем он возвратился в мае из затянувшегося и насыщенного событиями плавания, слава о нём промчалась по Карибскому морю подобно ряби, гонимой ветром.

Al comienzo mismo de la travesía, en el canal de los Vientos, tuvo lugar un combate con un galeón español que terminó con el hundimiento de este. Luego, con ayuda de varias piraguas, se llevó a cabo una audaz incursión contra una flotilla española dedicada a la pesca de perlas frente a Río de la Hacha, y se capturó todo el botín de la flotilla.

В самом начале плавания в Наветренном проливе произошла битва с испанским галионом, закончившаяся его потоплением. Затем с помощью нескольких пирог был совершён дерзкий налёт на испанскую флотилию, занимавшуюся добычей жемчуга у Риодель-Хача, и захвачена вся добыча этой флотилии.

Después se emprendió una expedición de desembarco contra las minas de oro de Santa María, en Tierra Firme, cuyos pormenores, tal como se relatan, resultan incluso difíciles de creer, y se realizaron algunas otras empresas menos sonadas. De todos los encuentros, la tripulación de la «Arabella» salió victoriosa, apoderándose de un rico botín y sufriendo escasas pérdidas humanas.

Потом была предпринята десантная экспедиция на золотые прииски Санта-Мария на Мэйне, подробностям описания которой даже трудно поверить, и совершено ещё несколько других менее громких дел. Из всех схваток команда «Арабеллы» вышла победительницей, захватив богатую добычу и понеся небольшие потери в людях.

Así pues, la fama de la «Arabella», que regresó a Tortuga en mayo del año siguiente, y del capitán Peter Blood se propagó desde las Bahamas hasta las islas de Barlovento y desde Nueva Providencia[47] hasta Trinidad.

Итак, слава об «Арабелле», возвратившейся на Тортугу в мае следующего года, и о капитане Питере Бладе прокатилась от Багамских до Наветренных островов и от Нью-Провиденс[47] до Тринидада.

El eco de aquella fama llegó también a Europa. El embajador español ante la corte de Saint James, como se llamaba entonces la corte del rey de Inglaterra, presentó una nota de protesta, a la cual se respondió oficialmente que el capitán Blood no solo no estaba al servicio de la Corona, sino que era un rebelde condenado y un esclavo fugitivo, por lo que todas las medidas que Su Majestad Católica[48] adoptase contra el vil criminal recibirían la ferviente aprobación de Jacobo II.

Эхо этой славы докатилось и до Европы. Испанский посол при Сент-Джеймском дворе, как назывался тогда двор английского короля, представил раздражённую ноту, на которую ему официально ответили, что капитан Блад не только не состоит на королевской службе, но является осуждённым бунтовщиком и беглым рабом, в связи с чем все мероприятия против подлого преступника со стороны его католического величества[48] получат горячее одобрение Якова II.

Don Miguel de Espinosa, almirante de España en las Indias Occidentales, y su sobrino don Esteban soñaban apasionadamente con capturar a aquel aventurero y ahorcarlo del penol de la verga de su navío. La captura de Blood, cuestión que había adquirido ya carácter internacional, era para ellos un asunto personal y familiar.

Дон Мигель де Эспиноса — адмирал Испании в Вест-Индии и племянник его дон Эстебан страстно мечтали захватить этого авантюриста и повесить его на нок-рее своего корабля. Вопрос о захвате Блада, принявший сейчас международный характер, был для них личным, семейным делом.

Don Miguel no escatimaba amenazas contra Blood. Los rumores de aquellas amenazas llegaron a Tortuga al mismo tiempo que la declaración del almirante español de que, en su lucha contra Blood, se apoyaba no solo en el poder de su país, sino también en la autoridad del rey de Inglaterra.

Дон Мигель не скупился на угрозы по адресу Блада. Слухи об этих угрозах долетели — до Тортуги одновременно с заявлением испанского адмирала о том, что в своей борьбе с Бладом он опирается не только на мощь своей страны, но и на авторитет английского короля.

La jactancia del almirante no asustó al capitán Blood. No permitió que él ni su tripulación holgazanearan en Tortuga, decidido a hacer de España el chivo expiatorio de todos sus sufrimientos.

Хвастовство адмирала не испугало капитана Блада. Он не позволил себе и своей команде бездельничать на Тортуге, решив сделать Испанию козлом отпущения за все свои муки.

Con ello alcanzaba un doble objetivo: satisfacía la sed de venganza que hervía en su interior y reportaba un beneficio, no, desde luego, al odiado rey inglés Jacobo II, sino a Inglaterra y, con ella, al resto de la humanidad civilizada, a la que la codiciosa y fanática España intentaba impedir todo contacto con el Nuevo Mundo.

Это вело к достижению двоякой цели: удовлетворяло кипящую в нём жажду мести и приносило пользу — конечно, не ненавистному английскому королю Якову II, но Англии, а с нею и всей остальной части цивилизованного человечества, которую жадная и фанатичная Испания пыталась не допустить к общению с Новым Светом.

Una vez, mientras Blood, fumando su pipa, estaba sentado con Hagthorpe y Wolverstone ante una botella de ron en una taberna costera impregnada de olor a brea y tabaco, se les acercó un desconocido ataviado con un jubón de satén azul oscuro, bordado de oro y ceñido por una ancha faja carmesí.

Однажды, когда Блад, покуривая трубку, вместе с Хагторпом и Волверстоном сидел за бутылкой рома в пропахшей смолой и табаком прибрежной таверне, к ним подошёл неизвестный человек в расшитом золотом камзоле из тёмно-голубого атласа, подпоясанном широким малиновым кушаком.

—¿Es usted aquel a quien llaman Le San?[49] —se dirigió a Blood.

— Это вы тот, кого называют Ле Сан?[49] — обратился он к Бладу.

Antes de responder a la pregunta, el capitán Blood miró al matón engalanado. No cabía duda de que era precisamente un matón: bastaba con observar los rápidos movimientos de su flexible figura y su rostro moreno, de belleza tosca, con nariz aguileña.

Прежде чем ответить на этот вопрос, капитан Блад взглянул на разряженного головореза. В том, что это был именно головорез, не стоило сомневаться — достаточно было взглянуть на быстрые движения его гибкой фигуры и грубо-красивое смуглое лицо с орлиным носом.

Su mano, no demasiado limpia, descansaba sobre la empuñadura de una larga espada ropera; en el dedo anular le centelleaba un diamante enorme, y llevaba en las orejas unos pendientes de oro, medio ocultos por los largos mechones de su grasiento cabello castaño.

Его не очень чистая рука покоилась на эфесе длинной рапиры, на безымянном пальце сверкал огромный брильянт, а уши были украшены золотыми серьгами, полуприкрытыми длинными локонами маслянистых каштановых волос.

El capitán Blood se quitó la pipa de la boca y respondió:

Капитан Блад вынул изо рта трубку и ответил:

—Me llamo Peter Blood. Los españoles me conocen con el nombre de don Pedro Sangre, y un francés, si le place, puede llamarme Le San.

— Моё имя Питер Блад. Испанцы знают меня под именем дона Педро Сангре, а француз, если ему нравится, может называть меня Ле Сан.

—Bien —dijo el aventurero en inglés y, sin esperar a que lo invitaran, acercó una silla a la sucia mesa—. Me llamo Levasseur —informó a sus tres interlocutores, de los cuales al menos dos lo observaban con desconfianza—. Seguramente habrán oído hablar de mí.

— Хорошо, — сказал авантюрист по-английски и, не ожидая приглашения, пододвинул стул к грязному столу. — Моё имя Левасер, — сообщил он трём собеседникам, из которых по крайней мере двое подозрительно его рассматривали. — Вы, должно быть, слыхали обо мне.

Sí, naturalmente conocían su nombre. Levasseur mandaba un corsario de veinte cañones que había echado el ancla en la bahía de Tortuga una semana antes.

Да, его имя, конечно, было им известно. Левасер командовал двадцатипушечным капером, неделю назад бросившим якорь в Тортугской бухте.

La tripulación del navío estaba formada por cazadores franceses que vivían en la parte septentrional de Haití y odiaban a los españoles aún más que los ingleses. Levasseur había regresado a Tortuga después de una expedición poco afortunada; sin embargo, habría hecho falta algo mucho más grave que la falta de éxitos para moderar la monstruosa vanidad de aquel aventurero vocinglero.

Команда корабля состояла из французов-охотников, которые жили в северной части Гаити и ненавидели испанцев ещё сильнее, чем англичане. Левасер вернулся на Тортугу после малоуспешного похода, однако потребовалось бы нечто гораздо большее, нежели отсутствие успехов, для того чтобы умерить чудовищное тщеславие этого горластого авантюриста.

Pendenciero como una vendedora de mercado, borracho y jugador empedernido, gozaba de una ruidosa fama entre la salvaje «hermandad de la costa». Además, se había ganado otra reputación de índole muy distinta.

Сварливый, как базарная торговка, пьяница и азартный игрок, он пользовался шумной известностью у дикого «берегового братства». За ним укрепилась и ещё одна репутация совсем иного сорта.

Su libertinaje de petimetre y su agraciado aspecto atraían a mujeres de las más diversas clases sociales. Se jactaba abiertamente de sus éxitos con «la segunda mitad del género humano», como decía el propio Levasseur, y hay que hacerle justicia: tenía sobrados motivos para ello.

Его щегольское беспутство и смазливая внешность привлекали к нему женщин из самых различных слоёв общества. Он открыто хвастался своими успехами у «второй половины человеческого рода», как выражался сам Левасер, и надо отдать справедливость — у него были для этого серьёзные основания.

Corrían insistentes rumores de que incluso la hija del gobernador, la señorita d’Ogeron, había figurado entre sus víctimas, y Levasseur había tenido la desfachatez de pedir su mano a su padre. Lo único que pudo hacer el gobernador ante la halagüeña propuesta de convertirse en suegro de un bandido disoluto fue señalarle la puerta, y eso fue precisamente lo que hizo.

Ходили упорные слухи, что даже дочь губернатора, мадемуазель д'Ожерон, вошла в число его жертв, и Левасер имел наглость просить у отца её руки. Единственно, чем мог ответить губернатор на лестное предложение стать тестем распутного бандита, — это указать ему на дверь, что он и сделал.

Levasseur se retiró furioso, jurando que se casaría con la hija del gobernador pese a la oposición de todos los padres y madres del mundo, y que d’Ogeron lamentaría amargamente haber ofendido a su futuro yerno.

Левасер в ярости удалился, поклявшись, что он женится на дочери губернатора, невзирая на сопротивление всех отцов и матерей в мире, а д'Ожерон будет горько сожалеть, что он оскорбил будущего зятя.

Tal era el hombre que, sentado a una mesa de la taberna portuaria, proponía al capitán Blood unir sus fuerzas para luchar juntos contra los españoles.

Таков был человек, который за столиком портовой таверны предлагал капитану Бладу объединиться для совместной борьбы с испанцами.

Unos doce años atrás, Levasseur, que apenas había cumplido veinte, navegó con el cruel monstruo que era el pirata L’Ollonais y demostró con sus posteriores «hazañas» que no había perdido el tiempo en su escuela. Difícilmente habría podido encontrarse por entonces, entre la «hermandad de la costa», un canalla mayor que Levasseur.

Лет двенадцать назад Левасер, которому тогда едва исполнилось двадцать лет, плавал с жестоким чудовищем — пиратом Л'Оллонэ — и своими последующими «подвигами» доказал, что не зря провёл время в его школе. Среди «берегового братства» тех времён вряд ли нашёлся бы больший негодяй, нежели Левасер.

El capitán Blood, aunque sentía repugnancia por el aventurero, no podía negar que sus propuestas se distinguían por su audacia e ingenio, ni que, actuando juntos, podrían emprender operaciones más importantes que las que cada uno de ellos podía realizar por separado. Una de aquellas operaciones propuestas por Levasseur era el plan de atacar la rica ciudad de Maracaibo, situada lejos de la costa.

Капитан Блад, чувствуя отвращение к авантюристу, всё же не мог отрицать, что его предложения отличаются смелостью и изобретательностью и что совместно с ним можно было бы предпринять более серьёзные операции, чем те, которые были под силу каждому из них в отдельности. Одной из таких операций, предлагаемых Левасером, был план нападения на богатый город Маракайбо, лежавший вдали от морского берега.

Para aquella incursión se necesitaban no menos de seiscientos hombres, y, naturalmente, no podían transportarlos en los dos navíos de que disponían entonces. Blood comprendía que no podrían prescindir de dos o tres incursiones preliminares cuyo objetivo fuera apoderarse de los navíos que les faltaban.

Для этого набега требовалось не менее шестисот человек, а их, конечно, нельзя было перевезти на двух имевшихся сейчас у них кораблях. Блад понимал, что без двух-трёх предварительных рейдов, целью которых явился бы захват недостающих кораблей, не обойдёшься.

Aunque Levasseur no le gustaba a Blood y este no quiso asumir de inmediato compromiso alguno, las propuestas del aventurero le parecieron tentadoras. Accedió a meditarlas y a dar una respuesta.

Хотя Левасер не понравился Бладу и он не захотел сразу же брать на себя какие-либо обязательства, но предложения авантюриста показались ему заманчивыми. Он согласился обдумать их и дать ответ.

Hagthorpe y Wolverstone, que no compartían la antipatía personal de Blood hacia aquel francés, ejercieron una fuerte presión sobre su capitán, y al final Levasseur y Blood celebraron un acuerdo que no solo firmaron ellos, sino también, como era costumbre, los representantes elegidos de ambas tripulaciones.

Хагторп и Волверстон, не разделявшие личной неприязни Блада к этому французу, оказали сильное давление на своего капитана, и в конце концов Левасер и Блад заключили договор, подписанный не только ими, но, как это было принято, и выборными представителями обеих команд.

El acuerdo estipulaba, entre otras cosas, que todos los trofeos capturados por cada navío, incluso en el caso de que actuaran no en un combate conjunto, sino alejados uno de otro, debían contabilizarse rigurosamente: el navío conservaría tres quintas partes de los trofeos capturados y estaría obligado a entregar las dos quintas partes restantes al otro navío. Estas partes, conforme al acuerdo celebrado, debían repartirse honradamente entre las tripulaciones de cada navío.

Договор, помимо всего прочего, предусматривал, что все трофеи, захваченные каждым из кораблей, даже в том случае, если они будут действовать не в совместном бою, а вдали друг от друга, должны строго учитываться: корабль оставлял себе три пятых доли захваченных трофеев, а две пятых обязан был передать другому кораблю. Эти доли в соответствии с заключённым договором следовало честно делить между командами каждого корабля.

Por lo demás, todas las cláusulas del acuerdo eran las habituales, incluida aquella según la cual cualquier miembro de la tripulación declarado culpable de robar u ocultar una parte cualquiera de los bienes del botín, aun cuando el valor de lo ocultado no superase un peso, debía ser ahorcado inmediatamente del penol de la verga. Terminados todos aquellos preparativos, los corsarios comenzaron a aprestarse para hacerse a la mar.

В остальном все пункты договора не отличались от обычных, включая пункт, по которому любой член команды, признанный виновным в краже или укрытии любой части трофейного имущества, даже если бы стоимость утаённого не превышала одного песо, должен был быть немедленно повешен на рее. Закончив все эти предварительные дела, корсары начали готовиться к выходу в море.

Pero ya en la víspera de la partida, Levasseur estuvo a punto de ser abatido a tiros por los guardias cuando trepaba por el alto muro del jardín del gobernador para despedirse tiernamente de la señorita d’Ogeron, enamorada de él. Ni siquiera logró verla, pues, por orden de su prudente papá, los guardias apostados en emboscada entre los espesos y fragantes arbustos le dispararon dos veces.

Но уже в канун самого отплытия Левасер едва не был застрелен стражниками, когда перебирался через высокую стену губернаторского сада, для того чтобы нежно распрощаться с влюблённой в него мадемуазель д'Ожерон. Ему не удалось даже повидать её, так как по приказу осторожного папы стражники, сидевшие в засаде среди густых душистых кустарников, дважды в него стреляли.

Levasseur se retiró, jurando que, a su regreso, conseguiría salirse con la suya de todos modos.

Левасер удалился, поклявшись, что после возвращения всё равно добьётся своего.

Aquella noche Levasseur durmió a bordo de su navío, al que, con su característica inclinación a la grandilocuencia, había bautizado «La Foudre», que traducido significa «el relámpago». Allí mismo, al día siguiente, Levasseur se reunió con Blood y lo saludó en tono medio burlón, como a su almirante.

Эту ночь Левасер спал на борту своего корабля, названного им, с характерной для него склонностью к крикливости, «Ла Фудр», что в переводе означает «молния». Здесь же на следующий день Левасер встретился с Бладом, полунасмешливо приветствуя его как своего адмирала.

El capitán de la «Arabella» quiso precisar algunos detalles de la travesía conjunta, de los cuales solo nos interesa el acuerdo de que, si en el mar —por accidente o por necesidad— se veían obligados a separarse, tendrían que reunirse de nuevo cuanto antes en Tortuga.

Капитан «Арабеллы» хотел уточнить кое-какие детали совместного плавания, из которых для нас представляет интерес только их договорённость о том, что, если в море — случайно или по необходимости — им придётся разделиться, они поскорее должны будут снова встретиться на Тортуге.

Una vez concluida la breve conferencia, Levasseur invitó a comer a su almirante, y ambos alzaron las copas por el éxito de la expedición. Levasseur puso en ello tal empeño que acabó borracho casi hasta perder el conocimiento.

Закончив недолгое совещание, Левасер угостил своего адмирала обедом, и они подняли бокалы за успех экспедиции. При этом Левасер проявил такое усердие, что напился почти до потери сознания.

Al caer la tarde, Peter Blood regresó a su navío, cuya amurada roja y cuyas troneras doradas resplandecían bajo los rayos del sol poniente.

Под вечер Питер Блад вернулся на свой корабль, красный фальшборт которого и позолоченные амбразуры сверкали в лучах заходящего солнца.

No estaba tranquilo. Ya he señalado que entendía bastante bien a los hombres, y la desagradable impresión que Levasseur le había causado despertaba en él ciertos temores, que aumentaban a medida que se acercaba el momento de hacerse a la mar.

На душе у него было неспокойно. Я уже отмечал, что он неплохо разбирался в людях, и неприятное впечатление, произведённое на него Левасером, вызывало опасения, увеличивавшиеся по мере приближения выхода в море.

Habló de ello con Wolverstone, que salió a su encuentro a bordo de la «Arabella»:

Он сказал об этом Волверстону, встретившему его на борту «Арабеллы»:

—¡Malditos seáis, bribones! Me habéis convencido para que celebrara este acuerdo. Dudo mucho que nuestra alianza vaya a dar algún fruto.

— Чёрт бы вас взял, бродяги! Уговорили вы меня заключить этот договор. Вряд ли из нашего содружества выйдет толк.

Pero el gigante, entornando con sorna su único ojo inyectado en sangre, sonrió y, adelantando su maciza mandíbula, observó:

Но гигант, насмешливо прищурив единственный налитый кровью глаз, улыбнулся и, выдвинув вперёд свою массивную челюсть, заметил:

—Le retorceremos el pescuezo a ese perro si intenta traicionarnos.

— Мы свернём шею этому псу, если он попытается нас предать.

—Sí, desde luego, si para entonces tenemos ocasión de hacerlo —dijo Blood y, dirigiéndose a su camarote, añadió—: Por la mañana, cuando empiece a bajar la marea, nos haremos a la mar.

— Да, конечно, если к тому времени у нас будет возможность сделать это, — сказал Блад и, уходя в свою каюту, добавил: — Утром, с началом отлива, мы выходим в море.